Сквозь кокон в бабочку, из праха в прах,

Соло на скрипке перед лютым шквалом

В мгновении, в падении, в мечтах.

Взяв в руки настоящие алмазы,

Он снова здесь, в семье. (Есенин)

В дороге много слякоти и грязи

Перед металлом преклонят колени.

Чудно̀й узор, сплетающийся сам!

Не дай себя так просто сшить со цвета –

Намного легче им закрыть глаза –

Уж сколько так упало в бездну эту!

Без звезд он в глубине увидел свет.

Свет указал ему на место в божестве.

Свет указал ему на место в божестве.

Он сотворен был им, и он – его творец.

Он – линия в космическом холсте,

Обретшая свободу наконец!

Таина тайн, загадка из загадок.

Движение в эфире без пространства.

Запретный плод ведь тем и сладок,

Что он же – это горькое лекарство.

Мы все здесь так, в песочнице толчемся,

А где-то бой, невероятный по масштабу.

Энергия рождается из солнца -

И вторит в такт ему лавина бугарабу[1]**.

Перкуссия окрепла, скрипка замолчала –

Имеют все системы точное начало.

** **

1

Свет указал ему на место в божестве,

На финишной прямой есть дверь и ключ,

Что б не проник туда вовек жестокий зверь,

Только достойный открепит сургуч.

Первый блин комом, тайна со второго.

Взгляд между строк и буква вверх ногой –

Стратегия подобная знакома

Ловящим тайный рыбку–смысл другой.

Укажут путь ко скрытому порталу

Костры в лесу и яркий звездный луч,

Начни развязывать узлы с конца–начала,

И светом разорвет громаду туч.

Как в сыне создает себя отец,

Он сотворен был им, и он – его творец.

2

Он сотворен был им, и он – его творец.

Культурный пласт – не эго пенопласт.

Второй плодит сплошь полчища овец,

Без первого не существует нас.

С тех повезет – хоть шерсти клок продаст,

Не вслушиваясь в одобрительное блеянье.

Наш Антропогенез – Соблазн,

А Почерк – Импотентность поколения.

Ох, ну и запашок у нашего эдема!

Не деликатней вони ямы выгребной.

Сверкает золотом фальшивка–диадема,

А из нее сочатся смрад и гной.

Один из знаков поломался, потолстев,

Он – линия в космическом холсте.

3

Он – линия в космическом холсте,

Он – закавыка, ставший "Я" заглавной.

Принесший в жертву тусклый холод тел,

Получит в дар души пожар и пламень,

И музыку в гармонии небесных сфер.

Талант – не грант, скорей, большой Кредит.

Усилие – Фонарь. Идем на тусклый свет!

Душа – Звезда, Любовь – Метеорит,

Которая летит сквозь наше Время,

Пространством ставшее, как Кровь – Водой,

На скорости, но без ремня и шлема

На собеседование с судьбой.

Та дудочка, чей мертв игрец, –

Обретшая свободу наконец!

4

Обретшая свободу наконец,

Между двумя, что падают и пропадают,

Она теперь, где волосы коней,

И там же, где четвертая – другая.

Еще одну мы видим постоянно,

(Их в предыдущей даже целых две)

Как подойдем к провалу в недра рано.

Теперь она на лыжах и в листве.

А дурачки, что были на Руси,

Переквалифицировались очень быстро.

Теперь они записывают эксклюзив:

Откуда сверхдоходы у министра?

Как счастлив, кто душою гадок?

Таина тайн, загадка из загадок.

5

Таина тайн, загадка из загадок.

Что происходит, когда все – наоборот?

Когда оттенки серости у радуг?

Когда дешевле грязи серебро?

Когда и праздничная ель – бревно лишь?

Когда топор, что тонкая игла?

Когда уж не Удар, но Слово промеж

Наносишь ты Сердец, не Глаз?

Синестезия чувств и звуков, знака –

Что в операции был однозначен,

Началом стал того, что также – злато.

Считают злом их и добром, а он – иначе.

Закончился еще один сонет. Ну здравствуй,

Движение в эфире без пространства!

6

Движению в эфире без пространства

Не нужен кодекс правил или форм.

В печенках село злых пуристов братство?

Построй футуристичный светофор

С любыми красками, оттенком, градиентами

И теми, что и описать нельзя.

Вот так, идеями, играем где–то мы,

Свободу творчества свою провозглася.

Порвался с хрустом на две части равных,

При этом очень важной цифрой стал.

Он – без углов всегда был, как бы

Геометрически напоминал овал.

Эх, знание – не щит против морщин и складок,

Запретный плод ведь тем и сладок!

7

Запретный плод ведь тем и сладок,

Что он дает определение вещам.

Определить на свете все мы рады б,

Но надо мудрость нашу детям завещать.

Кто защитит их, если нас не станет?

Если им скажут: Черный только Мел,

Что Непотребство только смелый Танец,

Что прошлый век в воде сгорел?

Что Грех порою тоже – Благо, И хоть он злобу заслужил,

Сказать б на это мог Живаго,

«Порою слабость – признак сил»

Он скажет просто, без лукавства,

Что он же – это горькое лекарство.

8

Что он же – это горькое лекарство.

Вы не ослышались. Полезен яд!

Но в малых дозах и со знаньем карста,

Не с целью ублажения.

Коль существует мягкий, будет твердый.

Да, кстати, первый потерял свой ствол

И вырос, как на грядке помидор тот,

Который вскоре подадут на стол.

Кто-то все об ушедшем лете плачет,

Другие, может, предпочтут зиму.

Сегодня было так, завтра – иначе,

И глупо плакать о былом ему.

Рыдая об ушедшем, как девчонка,

Мы все здесь так, в песочнице толчемся.

9

Мы все здесь так, в песочнице толчемся.

Наших проблем не видно в микроскоп.

Если серьезно мир наш обречен, то

Вас затруднит отсутствие носков?

Наш Рай – Шалаш, Шалаш – наш Рай. Все просто.

Значение икса – всегда вопрос.

А надоевшее всем «Я» – Навоз, что

Нужен только, чтобы плод пророс.

Тогда и Жизнь станет Абсолютом,

Тогда и краткое вдруг завернется в круг,

Тогда пренебрежем мы зверем лютым,

Навеки распалив в себе искру.

Наша война – в миниатюре вечность кряду,

Но где–то бой, невероятный по масштабу.

10

А где–то бой, невероятный по масштабу

Мы вне него, и в то же время в нем.

Мы – феникс, постаравшийся на славу,

Что каждый раз горит святым огнем.

Наш феникс – это дух, и он бессмертен.

Наш Феникс – это перевернутая вечность.

Наш феникс – это код в конверте,

Что, как Заречье, город, засекречен.

Его поймут лишь те, кто сможет

Пройти свой путь до самого конца,

Кого не остановит на таможне

Пустодушевная эрзац-ленца.

Не забывай, если устал бороться, –

Энергия рождается из солнца.

11

Энергия рождается из солнца –

Две точки будут соединены

Лучом, что первый, как и он сам,

Предвестник наступающий весны.

Предвестник наступающий весны –

Он тот же первый пожелтевший лист.

В природе сущности всегда честны,

Их не поймет заядлый нигилист.

Он будет видеть только форму, но без сути.

Он не поймет метафору ее.

Он изучает жизнь в мединституте,

И в людях видит умное зверье.

Не слышит, как поет наш мир на славу

И вторит в такт ему лавина бугарабу.

12

И вторит в такт ему лавина бугарабу –

Божественному громовому гласу.

На вдохновенье, на печаль, на радость  

Первой мелодии и первому рассказу.

Ритм переходит в заключительную фазу,

Раздастся соло, что пронизывает мир.

Оно легко плавит металл в пластмассу

И убирает ложный ориентир.

Злодей низвергнут, а герои торжествуют,

Затягивают радостную песню,

Преодолели что дорогу непростую,

Что еще живы и что еще вместе.

Замрут над миром эти звуки…величаво!

Перкуссия окрепла, скрипка замолчала.

13

Перкуссия окрепла, скрипка замолчала.

Он видит пред собой последний штрих.

Отстрелены все стрелы у колчана –

Они пронизывают молниями стих.

Лих путь был, впереди дорог немало.

И не нужна ему дальнейшая отсрочка.

Готов и к сновиденью, и к кошмару.

Всё! У короны появилась точка.

Но точка, знаете ли, дрянь такая

Что может превратиться по капризу

В то, чем является, по сути, запятая.

(переверни ее и дорисуй немного снизу)

Процессы вспять все время обращало.

Имеют все системы точное начало.

15.09.20

14

глбжк пуб угуклд к3мт3б тсмсМ3Я

глбжк пуб 3тг 3*гт гк3С1

к3Я мк3 МжГгМ3 шстОрб г лбмксМ3Я

кшслГфбк тдтб иуг?3искVвск3в6

шсптнбк 3тЯ уксшскбМОт3 фкжагк V

кф*сVуж*сЯ кф*сVуж*сЯ кф*сVуж*с6

3к пспгМ3тув3о Гсртг тсрбО тбфвМжабО

тб 3уксбкун *3аб г уМб*с6

ксв Гф*бк у тглЯ ксв ГдМ3 у пслгЯ

ксв Гдм3 у МфмрглЯ у ?ф*ргл Гф*бк ксв6

ксв Гф*бк у *боукпгнлг г уМ3пслг V

в3 публ ишгб*бк мбштдо вскс8сМв6

абук3вго пбв ишбшпбкун абук3л пбвЯ

фвсабк упбк блф тс лбук3 п Г3абукпб6

[1] Бугарабу – африканский перкуссионный инструмент

Без звезд он в глубине увидел свет.

В его лучах, открыв глаза, узрел

Свою дорогу в сочинительстве –

Ему он сам лишь только и предел.

Наполнен путь крутыми поворотами;

Чуть оступился – и уже готов;

Ошибками, дорогами негодными,

Но матерьял сего изделия – лю-бовь.

Он не умеет подобрать слова об этом.

Об этом скажет солнце лучше слов.

Об этом поцелуй воздушный ветром.

Он просто снова слово повторит: лю-бовь

Неуловимый, истый среди скверн

Свет указал ему на место в божестве.

1

Без звезд он в глубине увидел свет.

Что следом? Изо льда – кристалл,

Как сделать в самом естестве

Таинственный Учитель показал.

И он узнал, понятья не имев,

Что в совокупности природа всей природы

Во всей своей красе проста, как мел

В руках Учителя. И в миг за годы

Явились вдруг ему иной породы

Знания. А люди – ныне знаки на холсте –

Терзавшие мучительней, чем роды,

Теперь сиянием открылись в полноте.

Благодаря тому, он меру мер

В его лучах, открыв глаза, узрел.

2

В его лучах, открыв глаза, узрел

Он беспредельность таинства Вселенной,

Насколько мал он был, как слеп,

И жизнь свою – медяк разменный.

В дело вступила королева переменных –

Ее величество, Судьба. Он – слеп, она же – над.

Он – пузырек, что лопнет в жизни пене,

Она – его любимая жена.

Союз их скреплен кровью и чугунным

Роком, призывающим на поединок.

Молотит хлеб вещей словесным гумном

И помнит, что не только лишь единым…

Как показал ему учитель в сне

Свою дорогу в сочинительстве.

3

Свою дорогу в сочинительстве

Стрелою пролетит, пускай и умерев!

Не совратит его теперь обитель скверн,

Ведь совратитель – глупый тетерев!

Коварнейший дракон – гнилой огрызок, Могущественный лишь тогда,

Как твой дух стал подл и низок.

Он эту тайну разгадал!

Когда же озарился закоулок,

Пускай, души, – дракон издох.

А темный силуэт его сутулый

Покрыл зеленый, шелковистый мох.

Потенциал его – не потолок людей,

Ему он сам лишь только и предел.

4

Ему он сам лишь только и предел –

Призванию. В нем нет ограничений

В избранье формы или в выб-ре тем,

Ни в слоге и не в способе прочтений.

И хоть бы даже все пойдет не так,

(А так всенепременнейше случится)

Судьбе всегда готов занять пятак –

Отдаст! Она же в этом мастерица.

Бывает, что заждешься ждать возврата

В то время, как твой мир сгорает в прах.

Когда и пух под головою – стекловата,

Не ровен час тут откреститься от добра.

Но не забудь о нем ты ровно и на миг -

Наполнен путь крутыми поворотами.

5

Наполнен путь крутыми поворотами.

То вверх, то вниз мотает, как пылинку.

Позывы к счастью часто будут рвотными –

В преддверье боя надо выйти к рингу.

А далее в глаза палят софиты,

Сверкают миллионы ламп,

И начинается трансляции корриды,

Где ты – тореадор. Или баран?

Повержен или победил? Неясно!

Лежишь или стоишь? Как знать.

Триумф на миг – войны веков фиаско,

Гордыня света – лучший фокус зла.

С крестом шагая по канату без штанов

Чуть оступился – и уже готов.

6

Чуть оступился – и уже готов.

Путь конфронтации без цели

За право сильного таков:

Он груб, смешон и беззатейлив.

Вся сила в слабости, вся слабость – в силе.

Весь дух в борьбе, весь смысл – в мире,

Вся смелость вовсе не в мундире,

Все звуки прозвучат в эфире.

И он сыграет вам на лире,

Но шире распахнуть створы̀ души

Пока нельзя – ведь не установили

Пока сами ворота сторожи.

Как часто наполняем дни и годы мы

Ошибками, дорогами негодными.

7

Ошибками, дорогами негодными

Петляют многие коварные развилки.

Туда, где притаился горний мир,

Попасть возможно, укрепив поджилки.

И если слышишь старые страшилки

В ответ на действие, уверен будь,

Что прямо в цель стрелу пустил ты

И правильно свой выбрал путь.

Устройство мира объяснить – трудна задача.

Несправедливость, равнодушие, боль, грех

Нам затмевают волю к благу, но иначе

Его рисует он, других согрев.

Про этот мир ты как не сквернословь,

Но матерьял сего изделия – лю-бовь.

8

Но матерьял сего изделия – лю-бовь.

В основе всех причин ее насмешка.

Она определяет градусы углов

И движет жизнью ласково-неспешно.

Как будто пешка у нее в руках – судьба,

Как будто обещание – погибель,

Как будто орден на груди раба,

А не клеймо, как будто плаха – грифель.

Она тасует судьбы, как колоду,

Изящно жульничает правой, левой...

И вот красавица положена уроду,

А пешка стала новой королевой.

Порою кажется ему все это бредом –

Он не умеет подобрать слова об этом.

9

Он не умеет подобрать слова об этом.

Молчание сильнее всех речей.

Оно напоминает о забытом,

Легко победу обернув ничьей,

Как только вырвется без спросу звук –

Между двумя возникнет сразу третий.

Пройдет коль правда через рощи рук,

Ее узор становится, как сети.

Плохо заметен, к сожаленью, этот сдвиг,

И миллиарды попадают в невод,

Мясо стирается с поломанной кости,

Обрушивая вековое древо.

Как развязать змеиный сонм узлов?

Об этом скажет солнце лучше слов.

10

Об этом скажет солнце лучше слов –

Оно наглядней, чем любой анализ.

Слова времен волнами унесло.

Стоит ли лето, расцветет весна ли,

Понаблюдай за солнцем через стекла,

Приляг в волшебный тот шезлонг.

Без них его не можешь видеть словно.

Шезлонг – гармония, очки – лес слов.

Свет ярок, безупречен, всеобъемлющ –

Его не выдержит ни сердце, ни сетчатка.

Не просто небеса нам дали Землю ж –

Здесь совершенства не бывает, либо кратко.

Напоминание оставлено нам всем там –

Об этом поцелуй воздушный ветром.

11

Об этом поцелуй воздушным ветром.

И в нем таится настоящий смысл!

Как кедр – листвою и как космос – кедром,

Колеблет нас его волна – just listen!

В единстве языков, пуристов презирая,

Поэзией наш станет Млечный Путь,

Воздушное зерно природы Рая,

Хоть и течет рекой, плотней, чем ртуть,

Страшней, чем страх, нежней, чем ласка,

Мощнее вспышки, деликатней мотылька,

Пышней, чем астра и нужней, чем сказка,

Важнее, чем вопрос твой: как же так?

Шевелится в ответ лишь шелк лугов.

Он просто снова слово повторит: лю-бовь.

12

Он просто снова слово повторит: лю-бовь.

Два слога, бездна смыслов и шесть букв.

Так изрифмовано оно, что вновь

Его в стихи – дрянная лженаука.

Но жизнь намного проще и доступней

Придуманных от скуки кем-то правил.

Что б не толочь очередную воду в ступе

Четверостишие просто так оставил.

И что ему до правил негуманных,

Когда о главном здесь ведется разговор?

Пускай другие крутят эти краны.

Его произведение вне форм!

Религия – космический паттѐрн,

Неуловимый, истый среди скверн.

13

Неуловимый, истый среди скверн,

Невероятный, повседневный и забытый,

Апофеоз всего, мера всех мер,

Сияющий, пульсирующий ритм,

Мерцающий в ночи огонь, спасенье,

Поступок, жертва, мысль, мечта

Века, года, недели, воскресенье,

Улыбка ласковая в углу рта,

Та самая случайность, совпаденье,

Дорога из ошибок, что вела

Вдоль страхов, болей и сомненья

Туда, где в реках – мармелад.

Когда, казалось, дальше лишь расстрел,

Свет указал ему на место в божестве.

14

Свет указал ему на место в божестве,

То был маяк далекий слишком кратко.

В себя поверить сразу не посмел,

Понадобились годы на отгадку.

И было гадко, было сладко, было шатко,

И было больно много, слишком много раз,

Но дух его, как белая лошадка,

Несся̀ вперед, презрев любой указ.

Там позади летела черная старуха,

Манила пальцем, обещала впереди

Забрать долги, любовь, надежду, друга,

И посадить навеки взаперти.

Когда он закричал старухе "Нет!",

Без звезд он в глубине увидел свет.

Уж сколько так упало в бездну эту –

Кто с криком, кто с улыбкой благодарной,

Целой страной – ограничений нету –

С мечом в руках, с проклятьем на губах, с гитарой.

Прожорливая, трепетная пасть!

Что утолит твой ненасытный голод?

Сколько еще должно упасть

В великий зев, немую пропасть?

Отчаянье высасывает воздух.

Под этим солнцем ничего не ново.

Когда-нибудь все просто сдохнут.

Но тут он слышит ласковое слово…

Завязнув плотно в темном веществе,

Без звезд он в глубине увидел свет.

1

Уж сколько так упало в бездну эту –

"Герой идет..."- старуха облизнулась.

Не избежать забвенья и его сонету -

Какая горькая, насмешливая гнусность!

Парализует, homo sapiens,

Когда вдруг осознаешь – в персть

Когда-то обратиться знание,

Если вступила в дело Смерть –

Все колебимо, все подвержено распаду,

Все меркнет, все слабо̀ и уязвимо,

Все в должниках, все ждут расплату.

Одну возможность оставляет Прима:

Как, выбор, именно упасть, бинарный:

Кто с криком, кто с улыбкой благодарной.

2

Кто с криком, кто с улыбкой благодарной,

Кто, растворившись в зыбких зеркалах,

Кто с ужасом, сдавившим гланды,

Кто с безразличной маской игрока –

Кто – как: кто с именем, как с оттиском печати,

Скрепив письмо к хранителю веков;

Кто в завершающих, с оттенком льда, объятьях,

А кто, не одолев свой Рубикон.

Кто слишком рано, кто – преступно поздно,

Кто слишком странно, кто за медный грош,

Кто в результате войн и холокоста,

Кто в наказание за боль и ложь.

Кто, закурив с усмешкой сигарету –

Целой страной – ограничений нету.

3

Целой страной – ограничений нету

Для смертного прыжка в изнанку.

Не пропусти сигналы и приметы,

Вращая шестеренку спозаранку –

Когда твой час далекий станет близок,

Почувствуешь ли рваный ход времен?

Костлявый серп всеобщепризнан,

Неотвратимой силой наделен.

Жизнь – сон, наполненный греза̀ми и

Кошмарами примерно вровень.

Глаза свои ведь закрываем сами мы,

А значит сами их потом откроем,

А до того – паденье черной Ниагары

С мечом в руках, с проклятьем на губах, с гитарой.

4

С мечом в руках, с проклятьем на губах, с гитарой –

Без разницы чудовищу, кого сожрать –

Проглотит юношей, проглотит старых,

Проглотит с аппетитом и отца, и мать,

И станет требовать опять живого мяса –

Другое ей на стол не подавай.

Сонм пастей над столом на миг склонятся

И пропадет в их недрах вешний май.

Ты что-то не успел? Поступок, слово?

Об этом даже память растворится...

Для мяса эта создана корова,

Для увядания родились эти лица.

Сжирает биомасс разумных – нас!

Прожорливая, трепетная пасть.

5

Прожорливая, трепетная пасть,

Зачем ты здесь, последняя завеса?

Что есть твоя природо-ипостась?

Никто не смыслит в этом ни бельмеса,

Но все пророчествуют с умным видом и

Как будто только им судьба открылась.

Но доказательства их выводов невиданы –

Оценишь тут сполна всю прозорливость.

Ведь так бывает с новыми мессиями –

Все эти танцы, рассуждения о Боге –

То речи пафосные и красивые,

Что произносят самозванцы-лжепророки.

Так с костью в горле умер рентгенолог.

Что утолит твой ненасытный голод?

6

Что утолит твой ненасытный голод,

Алкающую завершенья жажду?

Одна душа? Одна деревня? Один город?

Одна страна? Миллиарды граждан?

Одна планета? Два созвездия? Галактика?

Сполна что̀ в результате утолит,

Что̀ прекратит убийственную практику –

Нечеловеческий твой аппетит?

Цивилизация — это ответ твоей угрозе,

Который ты с усмешкой ешь на завтрак?

Ответа, знаем мы, с тебя не спросят –

Неприкасаемой тебя твой сделал автор.

Скажи, чтобы умерить эту страсть,

Сколько еще должно упасть?

7

Сколько еще должно упасть?

Все...Всё…Исчезнут, словно вспышка.

И не родился тот фантаст,

Кто объяснит нам, как так вышло.

Закон Вселенной – то не дышло,

В них не внести твои поправки.

Ведь труп уже ты, и не дышишь.

Шакал мечтою твоей чавкнет,

Запив все кисельком амбиций.

Рукою на прощание махни!

Пред нею и худой, и круглолицый

Безжалостно, но истинно равны.

И он падет (это не новость)

В великий зев, немую пропасть.

8

В великий зев, немую пропасть

Катись же мир! Слова впустую

Потратил он, играя бодрость,

Потратив пули вхолостую.

Он понял сверхпростую вещь:

Что делал на воде круги.

Его могущественней даже клещ –

Кроме инстинкта "выжить" нет других.

Но как же жить, когда ты целиком, сполна,

Не примиряясь с пошлым неизбежным,

В бессильном гневе ясно осознал,

Что просто раковая плешь мы?

И сердце цементирует короста,

Отчаянье высасывает воздух.

9

Отчаянье высасывает воздух.

И как образовывался этот вакуум?!

Вначале был размером он с наперсток,

Теперь же он космический, как фатуум.

Проложена к нему дорога из обрывов,

Плато̀, прямых, сама к себе ведущая,

Молчаний, пустоты и нервных срывов.

Название дороги – равнодушие.

Да, равнодушие – стрелковое оружие –

Костлявой кровь, слова и инструмент.

Пока ее покоя не нарушили,

Не говорите никогда, что "смерти нет".

Всем до него уже это знакомо –

Под этим солнцем ничего не ново.

10

Под этим солнцем ничего не ново.

Под этим солнцем все истлеет в прах.

Твой век прошел и казнь готова.

И где веселье, облако в штанах?

Рассыпалось, как из песка скульптура,

Каким-то чудом оставаясь цельной.

Он снова слышит клавиши ноктюрна,

Под звуки их танцует сотня фрейлин

Вокруг огромного по центру саркофага

Где упокоилась их бледная царица

Глядя на них он потерял отвагу

Он спица в колесе а жизнь снится…

Ему не удержать себя от хохоту

Когда-нибудь все просто сдо-х-нут.

11

Когда-нибудь все просто сдохнут –

Все источающие смрады твари.

Однажды вдруг раздастся грохот

И ему вторит скрипка Страдивари.

Полегче, парень! Поторопишься – успеешь.

Девица, не спеши прожить свой срок!

Назначено нам превратиться ветошь,

Ногами устремившись на восток.

Зачем писались (спросишь) сотни басен,

Если конец всегда неотвратим?

Что – мир? Пустышка! Не согласен?

В конце концов умрешь один!

Нет смысла верить в существо Иного...

Но тут он слышит ласковое Слово.

12

И тут он слышит ласковое слово –

Как молния, оно пронзает дух.

Он, аплодируя, только второго

Попросит места, тем зациклив круг.

Он был на дне, но яростно боролся,

В итоге награжден сверх всяких мер, –

Он получил нечто покруче Роллс-Ройса –

Тьфу! В пропасть это сборище химер!

Старуха пятится от принесенной жертвы,

Но не кровавой "для" – небесной "ради".

Только она прервет злой ход инертный

Солдатиков на марше при параде.

Из строя вылетел быстрее пули, резче стрел,

Завязнув плотно в темном веществе.

13

Завязнув плотно в темном веществе,

Почти трусливому желанию поддался.

И в подавляюще-ущербном большинстве

Никто не протянул ему и пальца.

Спуск продолжался. Ниже, холоднее...

Щупальца тьмы затягивали вглубь,

Где шелковый платок – петля на шее,

Где душегуб вдруг – самый лучший друг.

Где галактический стоит архиконвейер –

Переработавший стасплексы мертвецов.

Он замер там словно на век, дышать не смея,

Не в силах отвернуть свое лицо,

Но там, услышав мертвый стон планет,

Без звезд он в глубине увидел свет.

14

Без звезд он в глубине увидел свет,

И следом на спине раскрылись крылья.

И он взлетел на них из бездны в торжестве

Без страха, без сомнений и усилья –

От счастья единения рыдая,

Со словом благодарности в устах,

Он понял, как безмерно дорогая

Вся жизнь его. Хоть он устал,

Его устав – лететь непримиримо вверх.

На высоте так хорошо и безмятежно!

А если не летаешь, то проверь,

Не сдавливает крылья ли одежда.

Но пасть легко с крылатого дуэта –

Уж сколько так упало в бездну эту.

Намного легче им закрыть глаза –

Всему предел положен пустоты.

Под пустотой взрастают цветы зла.

Ему не разобрать, где он где ты.

Всех больше он одной был уязвлен.

Казалось, время смысл стерло в пыль.

Разбился огонек его об лед?

Нет. Ничего он так и не забыл.

Иных промозглый хохот – то одно.

Докучливое сборище торосов.

Но на самой Венере – холодно!

Покрылась инеем пылающая роза.

Он помышлял о смерти без ответу.

Уж сколько так упало в бездну эту!

1

Намного легче им закрыть глаза –

Они понаблюдают за спектаклем.

Злой дух борьбы всегда их поражал –

Приятней тот мертвец, что окровавлен!

Невидимые струнные аккорды

Этим зевакам сонным недоступны,

Привычней смерти в ранге спорта

И запах сладковато-трупный.

Все бесконечно камеры-обскуры

Фиксируют трепещущую грань.

Галлюцинацией ведо̀мые суккубы –

Иллюзия, как жизнь. Экран.

Неотличимые от кукол ростовых –

Всему предел положен пустоты.

2

Всему предел положен пустоты –

Его преодолеть никто не в силах.

Как вирус, множится пустырь

И грешники горят в могилах.

Лишенные тепла участья,

Забытые, сведенные к нулю,

Они порезали себе запястья,

Шепнув прощальное "люблю"

Своей надменной королеве,

Живому трупу, полумертвецу,

Поставившую нищих на колени –

Сочувствие к рабам ей не к лицу.

Те, что она в мир принесла,

Под пустотой взрастают цветы зла.

3

Под пустотой взрастают цветы зла

Их отношения единство яда с ложью

Крови и моря лодки и весла

Покинутости бездорожья

И ни к чему здесь знаки препинания

Как ни к чему проклятье и молитва

Вы знаете и без напоминания

Все рифмы и все такты ритма

Как поезда далекий гул он монотонен

Как речь о самом важном но не та

Идущий в бездну пусть в ней и потонет

Другой продолжит же летать

Хоть за чертою бездны до черты

Ему не разобрать кто он кто ты

4

Ему не разобрать, кто он, кто ты –

За гранью пропасти нет разночтенья.

Неважно вовсе стары ль молоды –

Там тихий ход безвременья теченье.

Как выбрали они не делать выбор?

И почему застыли в мутной мгле?

Но от нее один шаг, после – выбыл!

Смерть в жизни – то не смерть в игре.

Экраном от нее не защититься ярким –

Мгновенно треснет этот суррогат.

И боль не заглушить приятным мраком,

Зато нащупаются вдруг рога.

Но, если посудить со всех сторон,

Всех больше он одной был уязвлен.

5

Всех больше он одной был уязвлен

И наконец-то слово долетело следом.

Сложно сказать, ему ли не везло –

Путь был извилист и пока неведом.

Царица равнодушия, тебе поклон!

Ты родила гротескного Левиафана.

Впрочем, таких, как ты, цариц – полно.

Левиафанов тоже есть немало.

Но роза, ты получишь десять строк.

Не больше, ибо стоишь ниже,

Чем тот ромашки лепесток,

Что побывал разок в Париже!

Снег танцевал, дождь пел, шумел ковыль.

Казалось, время стерло смысл в пыль.

6

Казалось, время стерло смысл в пыль.

Бессмысленность...как с ней сражаться?

Пророки – дети, а оракулы – слепы,

И вся надежда на курка нажатье.

Святые лицемерны, а врачи – убийцы.

Никто не любит и никто не верен,

А люди – так, расходные частицы

Вра-ща-ю-щих-ся колес-шестерен.

Серая пыль, зола тысячелетий –

Под нею эта жизнь погребена,

И, сколько б ни вздыхал он междометьем,

Таким же образом сгорит она.

Безликий монстр и его убьет.

Разбился огонек его об лед?

7

Разбился огонек его об лед?

Как бы не так! Горит его Звезда!

Что толку спрашивать, кто изобрел

То колесо, крутящееся в никуда?!

Горит огонь, трещит в нем ѝскра гордо,

Сгорают серости протуберанцы –

Играет и горит гимн горна.

Придет тот час – наступит Эсперанца.

Они не выдержат небесный луч,

Пробивший мрак, и оседающую пыль.

Луч у нее, как шип, как истина, колюч

Для тех, кому, чтобы понять, нужны щупы.

Не перережут эту нить оркестры пил!

Нет – ничего он так и не забыл.

8

Нет. Ничего он так и не забыл:

Слова, процеженные сквозь формальность;

Попытки подарить охапку крыл

Тем, кто не заслужил и малость;

Звенящую реальность отдаленья;

Молитвенную злость и злую веру;

Слепое обожание оленье

И показательную казнь для примеру.

Все было, все прошло, ничуть не жаль

Ему ни слова, ни ошибок ранних.

Внутри горел всегда лесной пожар,

По капле мед цедился в ржавом кране.

Несколько узоров составляют полотно:

Иных промозглый хохот – то одно.

9

Иных промозглый хохот – то одно.

Чужие – с них и спрос, как от чужих.

В каком-то смысле благодарен он –

Та жизнь как раз окрепла из-за них.

Им вопреки Вселенную создал он –

Свой филиал неисчерпаемой эмблемы.

И смело встал за собственным штурвалом,

Ведя вперед корабль нетленный.

Раздался в спину смех злорадный,

Измеривших его за хилый час,

Грозивший, что надо догнать бы... –

Махнул рукой он, тихо прорычав:

"Камней холодных этих россыпь –

Докучливое сборище торосов".

10

Докучливое сборище торосов

Не стоит вовсе принимать всерьез.

Не стоит с мелким сквозняком бороться,

Когда тайфун терзает кусты роз.

Это чума, суровый бич идейный,

Что соскребает вроде по чуть-чуть

Живую кровь, что капает по вене,

А ранее была под стать ручью.

Вничью играет разум с чувством,

Вознице коль без разницы итог.

Твоя апатия – холодный сгусток,

Он капает на душу ацетон.

И что же делать, если заодно

И на самой Венере – холодно?

11

Но на самой Венере – холодно!

Могильный стон нынче язык Венеры!

Ему и улыбнуться хлопотно –

Совсем в пути поистрепались нервы:

Апатия являлась в легкой форме –

Тогда не знал, над чем она смеялась.

Сейчас его кувшин опять наполнен –

Напиток влит, что разъедает жалость.

Но что же оставалось? Отголоски,

Разрезанные чувства на клочки,

Последние дрянные папироски,

И жалкий здравый смысл, как ночник.

А без огня, страдая от невроза,

Покрылась инеем пылающая роза.

12

Покрылась инеем пылающая роза –

Это мучительно описывать ему –

Как будто бы, за что всегда боролся,

Вело его всегда назад, во тьму.

Отсутствие необходимых слов

В лихую пору стало эксикозом –

Оно – молчание – штурмует на излом

И опускает на колени оземь.

Вдыхаешь осени забвенный аромат –

Погибель он несет и неизбежность;

Смирение для тех, кто смерти рад,

Но не ему – он жизнью не изнежен:

Ругая солнце и переча ветру,

Он помышлял о смерти без ответу.

13

Он размышлял о смерти без ответу:

Что можно рассказать о том в деталях!?

Два солнца склеить изолентой

Не выйдет, высоко летая –

А он едва ли только оперился,

Как был уже на взлет подбит.

Страшно любил, но этих сил всех

Запас не смог пробить гранит.

Его любовь, ругательное слово,

Предателем предстало перед ним.

Тогда он и решил – иного

Образа двойник внутри храним.

Среди людей, кто населял планету,

Уж сколько так упало в бездну эту!

14

Уж сколько так упало в бездну эту,

И сколько упадет затем им вслед...

Он призовет к ответу вулкан Этну –

Если хоть что-то смыслит в ремесле –

Ему он и расскажет, что̀ увидел,

Когда в чертоги стылые проник:

Как царственно холо̀ден льдистый лидер,

Как хо̀лоден к гостям Дворец-ледник,

Как души вмерзли в стены в паралѝче-

Губам не выбраться из неживого пласта.

Потрескались все veni, vidi, vici -

На веки вечные им так судьба остаться.

Никто себя при жизни не спасал,

Намного легче было им закрыть глаза.

Не дай себя так просто сшить со цвета!

Бессмысленный злорадный смех,

Удар в живот вместо привета

И выстрел в спину – дело тех.

Под маской благолепия скрываясь,

Они натачивают когти и клыки,

Чтобы сильней и глубже ранить

Кровавый мог властитель-арлекин.

Так опадают звезды с небосвода –

Их посрывал когтистой лапой тот,

Кому претит их счастье и свобода

И комом в горле синий небосвод.

Большая часть не против и не за –

Намного легче им закрыть глаза.

1

Не дай себя так просто сшить со цвета!

Не дремлет враг. И ты будь осторожен!

Зло искушает и невежду, и эстета,

И хрупкого, и с очень толстой кожей.

Мы у его подножий – жертвы, цели,

Мишени для ножа исподтишка.

Что б драгоценные вам люди уцелели,

Нужно достать заветы из мешка.

Нужно, распутав злополучный узел,

С их помощью срубить с себя вьюны.

Когда ты горло зла потоков сузил,

То стали лица стариков юны.

Но если нет – то по весне и снег –

Бессмысленный злорадный смех.

2

Бессмысленный злорадный смех –

Один из многоликих зла узоров.

Он жаждет извратить знак на письме,

Посеяв семена ссор и раздоров.

И у его миньонов жажда миллионов.

Претензий не оправдывая, злясь,

Они погубят при нужде и целый город,

Раз в венах их течет не кровь, а грязь.

Не верьте этим старым сказкам,

Где зло так явно, злобно, очевидно!

Оно прикрыто в жизни белой маской

И источает сладкое повидло.

Но в завершении балета

Удар в живот вместо привета.

3

Удар в живот вместо привета,

Плевок, насмешка и взгляд сквозь.

Но лампа ультрафиолета

Высвечивает ад людской.

Зло, знаете, не терпит этой лампы

И тараканами бежит при яркой вспышке,

Поэтому Земле нужны таланты,

А не запуганные, маленькие мышки.

Но великаны-коротышки тоже – скука.

Они давно уперлись в свой лимит.

Для этой битвы нам нужна наука,

Пора уже прогрызть чертов гранит!

Лицом к лицу вы дело делайте!

А выстрел в спину – дело тех.

4

«А выстрел в спину – дело тех». –

Так пела вестница свободных школ.

Зерно зла зреет в темноте

И для борьбы с ним есть закон

И молот, разбивающий, что плот – скала,

Те, что заместо сердца слугам ставят –

Фальшивые пленительные зеркала,

Поющие об удовольствиях и славе.

Миньоны-пешки и миньоны-кукловоды,

Все – одинаково зависимые куклы.

Мышиный громкий писк у мнимой моды

И сладковатый привкус, запах – тухлый.

Бояться выдать духа обветшалость,

Под маской благолепия скрываясь.

5

Под маской благолепия скрываясь,

Они советы дельные дают.

У многих даже совести осталось

Морально наставлять обычный люд.

Конец их лют, а средства выдают крах цели –

Им зеркала рисуют золотые горы.

Они все причащаются на сцене,

А в закулисье кормят корень мандрагоры.

Повадки же их лисие, звериные,

Освоено искусство камуфляжа –

Выводят змеи трели соловьиные

И выставляют свои души на продажу.

Пока их песням верят дураки,

Они натачивают когти и клыки.

6

Они натачивают когти и клыки

И в нужный час хватают нас за горло.

Без угрызений совести убьют – легки

Решения –  их мастер вожделеет корма.

Бесспорно, беспросветные злодейства!

Но есть и хуже градус у насилия:

Особо у хозяина блаженство

Случается, если мертво красивое.

Смерть красоты – война иных масштабов.

Для этого зло строится в систему,

Крадя у будующих Мандельштамов

Возможность написать свою поэму.

Рождаются кровавые тираны,

Чтобы сильней и глубже ранить.

7

Чтобы сильней и глубже ранить,

Чтобы креститься шиворот-навыворот,

Чтобы навязывать свободе грани,

Чтобы не оставлять иного выбора –

Вот черный путь, ведущий к гибели,

Вот месса, восславляющая грех,

Вот черное вино, что выпили

Те, продолжающие дело тех.

К плотским утехам обращают оды,

Поглаживая жадное нутро.

Не смех у них, а злобный хохот-гогот,

В вине на дне – гнильца и кровь.

Так править, подарив грех им,

Кровавый мог властитель-арлекин.

8

Кровавый мог властитель-арлекин

Всегда сломать светящихся наполовину.

Под легионом маскирующих личин

Легко опутать звезды арлекину.

Наживку кинул, отыскал, где воля мягче,

И напустил туда разнообразных

Приспешников его и многозначных

Злокозненных земных соблазнов.

Как сильно мы подвержены гордыне!

Как быстро отступает благочестье –

Оно рассеется в рутины дыме,

Засилье власти и обилье чести.

Сиять во тьме – обычная работа.

Так опадают звезды с небосвода.

9

Так опадают звезды с небосвода –

Трагично, ярко и молниеносно.

Порой паденье их ведет к паденью рода –

Лес вырублен – пеньками станут сосны.

Одно решение ведет к паденью Трои.

Смолчать сейчас – отнять еще сто лет.

Затменье тенью мир на миг накроет,

Последствия ж его – тоска навек.

Мечта закопана в земле под новоделом,

И с ней зародыш правды погребен.

Корабль не тонет, если на воде он,

Он тонет, если жидкость – в нем.

Зловещий враг светил и царь чернот

Их посрывал когтистой лапой тот.

10

Их посрывал когтистой лапой тот

Нам привычный ветхий ворох лжи,

Отсутствие добра, что на потом

Откладывают, добывая жир.

Скажи, разве и ты не совершал

Злодейство тем, что не дарил блага?

Всегда есть те, кому мы не спеша

Протянем руку – в ход пойдет нога.

Мы ненавидим тех, кто нас слабее,

Злопамятны, слепы, жестокосердны.

Участвуем в интригах Саломеи

И убиваем наши души, что бессмертны.

Внедряет мысли тот такого рода,

Кому претит все счастье и свобода.

11

Кому претит их счастье и свобода,

Баланс Вселенной, музыки гармония?

Конечно жадному и алчущему сброду –

Ему покой других – болезнь, агония.

Малюсенькая искра на ладони –

Им не простить ее немое превосходство.

Привычнее им страсти, крики, стоны –

При них зубастым хорошо живется.

А тут – недостижимый Абсолют

Так выше мнящих себя выше,

Что господин роскошный, властолюб

Вдруг вспоминает – плут он бывший.

Свобода наша гневает господ –

Им комом в горле синий небосвод.

12

И комом в горле синий небосвод

Сидит у введших раболепие в закон.

Сапог народ (их мысли) предпочтет.

Но к счастью есть, кто мыслит высоко.

Такие воины смелы, неутомимы,

Они сражаются на правой стороне

И, видя суть дешевой пантомимы,

Несутся в бой в сверкающей броне.

Но силы черные (о, нет!) берут числом,

И падает светивший людям рыцарь.

Зверь тьмы всегда берет нас на излом

И омывает в крови после рыльце.

Но к делу благородных партизан

Большая часть не против и не за.

13

Большая часть не против и не за.

Вы – серость, что зовет себя «полутонами»!

Заставит зло вас миленько плясать

В бессмысленном самообмане.

А пустоту заполнит очень скоро

Не белая река, а тихий омут,

Являющийся символом позора

И поклоненья лику зла другому.

Миньоны тьмы при всей их лютой злобе

Осознают себя довольно искренне.

А серые поблекли на изломе

В словесном мороке эквилибристами,

Так правду о себе и не сказав –

Намного легче им закрыть глаза.

14

Намного легче им закрыть глаза –

Что за политика у пепельного края!

Но нужно здесь нажать на тормоза –

Судьба у этой области такая:

Полчища мрака заполняют серый сектор

И черная дыра вокруг растер.

Их корпорация по сути – это секта,

У душ-товара срок давно истек,

Но оборотная еще есть часть медали

И дополняет двойственные хвост с главой –

Ребро – две чаши и две гири на весах, и

За них ведется вечный бой!

Орел не станет пищей птицееда,

Не дай себя так просто сшить со цвета!

18.04.20 (День Пасхи)

Чудно̀й узор, сплетающийся сам.

Калейдоскоп случайных вроде бы событий,

Спланированных словно по часам.

Корабль плывет. Но вот куда бы выплыть?

Везде опасность, жизнь хрупка.

Есть в мире те, кто образом/подобием

Напоминает больше паука,

Хохочущего над надгробием.

Вселенная – пирог в духовке –

Одно их многих блюд Творца.

А мы – начинка посередке –

АМ! – нет творения венца.

Прослойка тонкая – не подобрать пинцета.

Не дай себя так просто сшить со цвета!

1

Чудно̀й узор, сплетающийся сам,

Узор узоров, величайший переплет!

Хоть мастер-ткач сказать хотел бы что-то нам,

Но нем он; подмастерье ж его мертв;

Истерт эскиз его и ныне пыльны чертежи,

Разорванный на части трафарет…

И поиски бессмысленны, а в то же время жизнь

Несет вперед со скоростью ракет.

В нем нет и вовсе или редки остановки.

Постой-ка, мир! Куда несешься ты стремглав?

Зачем же в бездну ринуться готов ты?!

Что манит там тебя? Неужто, мгла?

Все витьеватей, витьевитей

Калейдоскоп случайных вроде бы событий.

2

Калейдоскоп случайных вроде бы событий

Лист за листом веретено вращает,

Приобретает тренд медвежий или бычий,

А то вдруг станет утром с чашкой чая

Или взорвется бурею столетья –

Тогда за мачту только и держись.

Пока пронзительные, хлесткие, как плети,

Змеятся молнии на небе, и дрожит

Земля от страха в муках адовых.

Огонь сжигает мачту в пепел…

Но вот…на небе воссияет радуга

И лик их станет так спокойно-светел.

Меняется черед проклятий и осанн,

Спланированных словно по часам.

3

Спланированных словно по часам

Симфония играет совпадений.

Узор зимою свой он стал чесать

И вскоре вековой ковер одул осенний

Ветер, тем создав на море рябь.

Где сны, где явь – неочевидно стало.

Пожертвован начальный коррелят,

Но клятва данная – его начало.

Макет кораблика подобен кораблю

И на волнах качаться он умеет.

Да, это сон, фата-моргана, глюк,

Но прототипа он куда яснее.

И несмотря на денотата рыхлость

Корабль плывет. Да вот куда бы выплыть?

4

Корабль плывет. Да вот куда бы выплыть

Его души истерзанному челноку?

Взяв верный курс, умерьте свою «вы-прыть»,

Глушите внутренний, назойливый «я-гул»!

В избытке радиоактивность фона,

А вот покой на верхних строчках в стоп-листе.

Для нас и мира сами мы – препона,

И это из-за нас весь шум везде.

Всенепрерывный шум – извечная клоака.

Другое имя есть ему – лубок.

Скрипящая, ржавеющая колымага –

Мирок, что словно брошенный станок.

И по вине засилия лубка

Везде опасность – жизнь хрупка.

5

Везде опасность, жизнь хрупка.

Она сильнее в совокупности,

Чем смерть; не хватит тут венка –

Века б писать ему! Но снова к хрупкости:

Как трепетное колебанье лепестка,

Как ласковый и беззащитный взор,

Она так трогательна нежестка,

Что, кажется, существованье – вздор,

Тем более, мы знаем тех, кто в сумерках

Рожден притворщиком и бледной тварью;

Кто в белом, разумеется, безумен так,

Что одурманивает всех свинцовой хмарью,

И продает несчастным людям опиум –

Есть в мире те, кто образом/подобием.

6

Есть в мире те, кто образом/подобием

Имеют нечто многоногое, членистое.

Они не мучаются плоскостопием,

Не ходят в море и не ищут пристаней,

Не жалуются на желудок и бессонницу,

Не омрачают ум в излишней рефлексии,

Они не любят нас, и не опомнятся.

Таких немало проживает здесь, в России.

Они считают – это их планета,

Но мы-то знаем мнительную тлю!

Она сплетает из страстей тенета –

Аркан затем сплетается в петлю.

Пружиной плотоядного рывка

Напоминают больше паука.

7

Напоминает больше паука

Подобие у нескольких, прообраз.

Природа сделала их наугад.

Гибридными, как кобра с

Тигром, всем законам вопреки.

Но есть прообразы куда опасней:

У тех в глаза не бросятся клыки

И нет при первом взгляде пастей.

Они спокойны, словно воды Стикса,

И сам Харон в сравненьи – истероид.

Они загадочно-убийственны, как сфинксы,

И, как могильщики, могилы роют.

И не единый нерв при том не вздрог-нет

Хохочущего на надгробьем.

8

Хохочущего над надгробьем,

Но про себя – таких немало.

Себя мурлычут: «Мы попробуем

Личину превратить в зерцало».

Играют безупречно роль участия

И в то же время точат свой стилет.

Написано про то не одна басня и

Продолжать анализ смысла нет –

Зачем анализировать отсутствие,

Когда наличествуют тайны бытия?

Когда есть разум, воля, чувствования,

Семья и дружба, ты и я?

Успешен будет пекарь ловкий,

Вселенная – пирог в духовке.

9

Вселенная – пирог в духовке.

Он медленно томится в ожидании.

Когда румянец в корочке готов, то

Достать его – логичное задание,

А после печь другую заготовку.

А что же с той? С гостями надо сесть

И ко всеобщему веселью и восторгу

Всю эту массу с аппетитом съесть.

Но существует здесь одна дилемма

И требует она особого вниманья:

Что если почему-то вдруг зачем-то

У заготовки завелось самосознание?

 Дилеммы без начала и конца –

Одно из многих блюд Творца.

10

Одно из многих блюд Творца –

Пространство, что под соусом из времени

Дают в лачугах нищих, во дворцах

Всем без разбору – господам и челяди.

Вопрос: кто господа тут, а кто – челядь?

Ответ: менялись действующие лица,

Но надо всем парит Он – Белый Лебедь,

А по̀д ним тронный зал и плащаница.

Дымится свежеиспеченный хлеб,

Вино залито в глиняный кувшин,

Ножи в надежном кожаном чехле,

А гости роятся за стульями, как вши,

И пиршествуют в этой странной сходке,

А мы – это начинка посередке.

11

А мы – это начинка посередке

Главного блюда из печи.

Нас всех съедят, но если все-таки

Ты можешь бредить – не молчи.

Твой голос разнесет акустика

Многоголосым вездесущим эхом.

Налившись силой необузданной,

И плотью обрастет и мехом.

Венец творения и царь природы,

Властитель мира, космоса хозяин,

Всесильное высочество, чего ты

Свой рот от ужаса раззявил?

Смеется шапка в бубенцах –

АМ! – нет творения венца…

12

АМ! – нет творения венца –

Вот так устроен жизни бег.

По центру яд у леденца –

Внезапно смертен человек.

Но так ли? Спросит: что здесь есть мы?

И есть ль от смерти той микстура?

Конечно есть – то наши песни

И совокупность душ – культура.

Она питает нас, когда мы сла̀бы

И окрыляет мыслящий тростник,

Она – антоним тьмы и жгучей лавы

И лучик, что внутри него возник.

Сложно определить, где плод, а где плацента –

Прослойка тонкая, не подобрать пинцета.

13

Прослойка тонкая, не подобрать пинцета –

Они должны существовать едино.

Это единство зрителя, маэстро и концерта,

Художника, палитры и картины.

Это союз мытарства духа и мук тела,

Это альянс блаженства и страданья,

Это любовь и ревность у Отелло,

Это выходит за границы пониманья.

И это страшный сон рогатого посла,

Что всеми силами к истоку давит доступ,

Он знает, как могущественны силы зла

И как промозгл черный воздух,

Но ты рожден, чтобы приблизить лето,

Не дай себя так просто сшить со цвета!

14

Не дай себя так просто сшить со цвета!

Зломрачных тварей сонм снаружи,

Как и внутри души поэта,

Алчут глодать ее на ужин,

Но благодать испепелит

Их туши в пламенной заре.

Сбежит тотчас гермафродит,

Как засверкает Назарет.

За редким исключением из правил

Всегда есть шанс вернуться на тропу.

Но если душу сильно ты поранил

И тащишь горб тяжелый на горбу –

Пусть отразит он свет к твоих глазам,

Чудно̀й узор, сплетающийся сам.

Перед металлом преклони колени!

Он – повелитель твой, ты – раб!

Время прошло стеснений теней.    

Проценты с ночи до утра!

Гордый, как тысяча царей –

Пыль на душе и пыль во взоре –

Раскормленный циничный змей

Во вздоре золота позорен!

Раб сундука к нему прикован.

Елеен шелковистый гроб!

В нем дымным пеплом стало слово

Про щедрость, честность и любовь.

Но шанс второй дает на небеса

Чудно̀й узор, сплетающийся сам.

1

Перед металлом преклони колени!

Ты хочешь обладать наверняка!

На что тебе простая веточка сирени,

Когда есть в мире экономика?!

Легка дорога денег, но расплата

Алеет впереди за выбор тот.

У камня каждого, у каждого карата

Ценник читай всегда наоборот.

Природе без нужды расчет в валюте.

Зачем же так тебе она нужна?

Есть ценность в каждой прожитой минуте,

Урок ты горький этот осознай!

А если вдруг игру ты проиграл,

Он – повелитель твой, ты – раб!

2

Он – повелитель твой! Ты – раб,

Блеск над душой который сам поставил.

Ему и служишь ты. Внутри – дыра,

Зато звенит деньга в кармане!

Усы в сметане тонут, борода – в меду.

Да, хорошо! Но, к сожаленью, ненадолго.

А что другие корчатся в бреду,

Тебе и понимать не нужно толком,

Ты волку – волком! К черту идеал!

За сколько продается он на рынке?

Расчетливо он делает дела –

За принципы не выручить с полкрынки!

Мораль – просто букеты тѐнет.

Время прошло стеснений теней!

3

Время прошло стеснений теней,

Освободись от предрассудков гнета!

Забудь про жалкий аромат сирени –

Она не дарит ощущение полета!

Все лучшее не получить задаром,

Оно лишь покупается и продается.

Держи всегда заначку черным налом.

Богатства блеск или нужды уродство?

Какое неудобство – нищета!

Скарѐдность – главный признак глянца.

Расходы и доходы все считай!

Ты с этим ведь не думаешь смиряться?

А ну-ка марш считать, дурак,

Проценты с ночи до утра!

 4

Проценты с ночи до утра

Закапают на лоб китайской пыткой

И алчный раж от мнимых трат

Рассеется, как дым, в улыбке зыбкой.

Какой ошибкой весь этот азарт

Покажется здоровому рассудку!

Движение вперед – движением назад,

Журавль – туманом, грезы – уткой.

Ты дорожи минуткой не за звон металла –

У одного она, как годы – трех.

Ты переоцени товар с начала,

Забыв царя, что попросту – царек

И только в цирке du Soleil

Гордый, как тысяча царей.

5

Гордый, как тысяча царей,

Царит царек в своем условном царстве.

А перед ним – калейдоскоп ролей,

И каждая изящна в своенравстве.

Но этой пастве подавай-ка короля!

Другие роли мнятся ниже чина,

Вокруг Меня вращается земля!

Да, неудач всех это и причина,

И хоть корона и блестит игриво,

Но короля личина – ох, избитый номер.

Что толку от игривых переливов?

Как дураком он был, таким и помер.

Ветра времен пески уносят – вскоре

Пыль на душе и пыль во взоре.

6

Пыль на душе и пыль во взоре

У этих венценоснейших особ.

Богатства понабрали поневоле,

Теперь их ночью запирают на засов

И ставят псов сокровище стеречь.

Но доверяют им, конечно же, не все.

А если схватятся телохранители за меч?

Над этой мыслью их трясет-трясет-трясет…

И с ночи до утра стоит осетр,

И дивные напитки на столах,

Что ломятся от изобилья свиных ребер,

Но аппетита нету – только страх.

– Мои богатства трогать ты не смей,

Раскормленный циничный змей!

7

Раскормленный циничный змей,

Пустынный страж земных сокровищ,

Глядит с годами все ясней

Из наших глаз – его не скроешь –

То безразличие чудовищ сонных.

Оно сквозит вместе со вспышкой

На дне колодезя рублей червонных,

То дорогих, а то дешевых слишком.

Кто-то нырнул за золотишком,

Да и остался там, на дне колодца.

Уходом тем своим английским

Он променял на отблеск солнце.

Кто утонул в блестящем соре,

Во вздоре золота, позорен!

8

Во вздоре золота позорен

Имевший горделивый вид.

Свободы жизненной раздолье

Меняет он на плит гранит.

Не сохранить его навеки,

А смерть близка, как дальний родич.

О том поют леса и реки,

Что человека жизнь – горечь.

И золото, что еще есть он,

По курсу выше всех банкнот.

Не забывай о бесконечном!

Продашь билет – навек банкрот.

Вот так коварно-бестолково

Раб сундука к нему прикован!

9

Раб сундука к нему прикован,

Есть у него ошейник, поводок,

Но нет родного крова, дома,

Навязан неоплатный долг.

Поток не унесет ларец тяжелый –

Утащит цепь раба на глубину,

И только там рассеется свет желтый –

Знак, что пошел ко дну и утонул,

Еще один не повстречал весну –

Минул в пути каскады водопада,

Молочной пены ласковую белизну,

Разгадку на загадку шелкопряда.

Послушай, как кричит нутро:

Елеен шелковистый гроб!

10

Елеен шелковистый гроб

Но горькая судьба его начинки:

Когда игра проиграна, игрок

Стал пищей для червя личинки.

Лицо испортят не морщинки,

А поклонение цепям,

Алмаз раскрошат до песчинки,

Вернут к этапу обезьян.

Родив изъяны грязными руками,

Отлив плиту, назначат черный час.

И никакой фантаст Харуки Мураками

Об этом не создаст рассказ:

Крышка закрыта, все! готово…

В нем дымным пеплом стало слово

11

В нем дымным пеплом стало слово –

В чертогах лакомого истукана.

Там раб его – проклятая корова,

Что доят до последнего стакана;

Где слуг его гротескный гогот

Кошмарным эхом отражается от стен;

Где грешники спастись вовек не смогут,

Как и подняться со своих колен,

Пока хлысты им острые, зазубренные

Расчертят на спине грехов атла̀с;

Где бедолаг истерзанных, иступленных

Раздастся страшный вопль-громоглас.

К чему им стрекот светлячков

Про щедрость, честность и любовь?

12

Про щедрость, честность и любовь

Слова не смогут там направить.

Тот мир – единство пуль и бомб.

Там под ногами жесткий гравий –

Подарок слугам от кумира

Вместе с цепями и хлыстом.

Кто был прижизненно вампиром,

Вампиром будет и потом,

Но выжимать его в чертогах

Начнут досу̀ха, хоть опять

Улыбка на лице восторга

От пира будет тут сиять.

Хоть смысл для нас – значение x,

Он шанс второй дает на небеса.

13

Но шанс второй дает на небеса

Тому, кто спаса в поте ищет.

Кто правды поиски в лесах

Меняет на шальную ТЫЩУ –

С тех лихо взыщут со сторицей –

И в этом глупо сомневаться –

Не долго уж веревке виться –

Царицу в хлам под гром оваций,

Как старый и никчемный мусор,

Уставший занимать эфир;

Пустышка и венец безвкусья.

Да, так устроен этот мир.

Но он гораздо больше, чем шисан[1]**

Чудной узор, сплетающийся сам.

14

Чудной узор, сплетающийся сам!..

Нет у него сторон, но каждая – изнанка;

Бесшовный, хоть трещит по швам –

Так лихо крутится короткая болванка!

Баранку крутит неизвестно чем и он

И совершенно без надежды на оплату.

Хоть в знании цены он – чемпион,

Давно он понял: не к лицу солдату

Просить оплаты за судьбу ему –

Никто сам по себе не гений.

Когда на теле негде ставиться клейму,

Вступает в силу голос поколений:

«Ты утонул во власти денег,

Перед металлом преклонив колени!»

[1]Шисан – от кит. 資産 [shi.san] — капиталы, активы; имущество.

В дороге много слякоти и грязи,                          

Противной, мерзкой, липкой паутины,

Пустой по сути, полой, только разве

Больно претенциозно-примитивной.

Лишь единицы пробивают.

Плотный, но тонкий слой из льда,

Других – зевающую стаю –

Он видит с пеною у рта.

Победы без сопротивленья

Избранников толпы фальшивых.

Хрустящие в огне поленья –

Песни триумфов этих вшивых.

Их гимны тлена, оды вечной лени

Перед металлом преклонят колени.       

1

В дороге много слякоти и грязи

И лес из буреломов и чащоб,

В которых по уши может завязнуть,

Кто не поднаторел еще

В изъянах старого знакомого лубка,

Урода-провожатого-фигляра.

Дорога эта подозрительно легка.

Так кажется, ведь виды примеряла

Она сначала подлиннейшей правды..,

Но обернулась костяной тропой.

Что означает, коли бродишь там ты,

С трудом отыщешь путь назад (вперед?), домой.

И у нее всегда уклад единый –

Противной, мерзкой, липкой паутины.

2

А у противной, мерзкой, липкой паутины

Названье есть и миллион имен.

Язык у паука по центру длинный,

А яд в слюне, словно елей и мед.

Научит, как найти бойфренда

И как зашопиться в уикенды найс.

У данного хай фешн бьюти бренда

Имеет место быть дешевый прайс:

Он ихнию лапшу на ухи сложит

По красоте. Иф мейкать шорт –

Хз по луку фейс там или рожа –

Девелопер контенту не суппорт.

Не будет истиной муляж ни в коем разе

Пустой по сути, полой только разве.

3

Пустой по сути, полой только разве

Струна окажется, волну произведя.

А то и хуже – в яствах к Пасхе

Окажется опасней яд:

Всего лишь «я» в основе – не годится,

Но нарциссистам до того до фонаря.

Но вытащи её, и грязная водица,

Польется с места, где пихают свое «я»,

Как будто в этом спрятана печать успеха!

Для вечности подобный оттиск – чих.

Не станет он ни якорем, ни вехой,

И даже при намереньях благих

Будет волна с таким приливом-ливнем

Больно претенциозно-примитивной.

4

Больно претенциозно-примитивной

Становится та личность, что все блюдо

Заправит собственной молитвой,

И с высоты на всех верблюдом

Посмотрит, с гордостью добавив:

«Я не верблюд, я – дромедар».

Не путайте на миг и Навек,

яичницу и Божий дар.

Упорно мнят себя Богами

божки, что хуже, чем рабы.

Изображаемый с рогами

Им от души похлопал бы.

Но эти книзу Гималаи

Лишь единицы пробивают.

5

Лишь единицы пробивают

Великолепия предел.

За ним он видел Врата Рая,

Как турпоток туда редел.

Преодолев седьмой барьер,

Ты спрашиваешь, что за тем?

Все то, чего всегда хотел.

Зачем? За тех, кто был в беде,

Кто жертвовал собой затем,

Чтобы один он взял и смог,

Чтобы преграды пролетел,

Став вдруг всесильным, мотылек.

Воздвигнут был для мотылька

Плотный, но тонкий слой из льда.

6

Плотный, но тонкий слой из льда –

Неразрушимая фиктивная преграда

Для тех, кто лидером себе избрал

Изольду с Марсом. Грозный Веретрагна! –

Вот символ созидания и силы.

Им дан совет был: надо брать перо –

Описывать сокрытые низины

И возвращать Петра с Пьеро.

Так повелось: обрящет тот, кто ищет.

Других подарок –  горькая насмешка.

Ему плевать, кто принц, кто прыщ, кто нищий –

Возможность ролевая бесконечна.

Как сможет слушать он заставить

Других – зевающую стаю?

7

Других – зевающая стая –

Высокомерное отрепье,

Что и за тыщу лет не станет

Ветвящимся могучим стеблем.

Тут коль гнилой зуб, челюсть – вон,

Чтобы дальше не распространилось.

 Количество и качество

Издревле меряются силой.

А смельчаки по вечерам

Те самые, со сгнившими ушами,

Которые поют все песни нам,

Что создают, тут же разрушат сами.

Но это к ночи, их с утра

Он видит с пеною у рта.

8

Он видел с пеною у рта

Всех этих узников без слуха.

Косноязычен и картав

У зверя разум, коль он – муха.

Какая скука слушать шушер!

У лучших мух лукавый взгляд,

Наряд изысканный у худших.

Чего для речи вечно длят?

Ноля не стоят эти игры,

Не то что там каких-то свеч.

Все девять ртов Лернейской гидры

Не могут заменить нам речь.

Да пасти их – всего-то звенья

Победы без сопротивленья.

9

Победы без сопротивленья

И триумфальный праздник после,

Парад героев иждивенья

И самозванец венценосный –

Рассказ с известным завершеньем.

Он сочинялся до ТРЕХСТА раз.

В финале – в бездну низверженье,

Не учится никак бездарность –

Нет в том ее задач и целей –

С такого ракурса она логична.

Себя воспроизводит, как мицелий,

Кумира вскоре удушая в клинче.

Но вереница меркнет живо

Избранников толпы фальшивых.

10

Избранников толпа, фальшивых

Масок с декорацией за грош.

Чем аплодировать, уже лучше вы

Хватались бы немедленно за нож,

И резали на части ваши страсти

К мелким божкам и золотому игу.

Сорвите, уроните в грязь их –

Там подобает пребывать их лику.

Ах, сколько этих лицезрел уже он!

Низвергнутые, в мусоре лежат.

Истлели, некогда блаженны, –

Устали от мирского дележа.

И все авторитетные их мненья –

Хрустящие в огне поленья.

11.

Хрустящие в огне поленья –

Их рассуждения о вящем.

Изящные логические звенья

Не скажут ничего о настоящем.

Пещерный ящер жаждет пира,

Как и сто тысяч лет назад.

Он был рожден с рожденьем мира,

И вечной жизнью наказал

Его, кто надо всеми выше;

Так монстр испражняет себя сам.

Последний ящер так и вышел –

Под хор приспешников, укором небесам.

Ах, больше уличали в лжи бы

Песни триумфов этих вшивых!

12

Песни триумфов этих вшивых,

Как паразиты на словах,

Ведь слуги правды на отшибах

Всегда живут. Увы и ах!

Лакеи лжи всегда по центру

На всех партийных крупных сходках.

Их личность – флюгером по ветру,

А языком: «Все было вот как…».

Но нет у истины набора версий –

Ей дифирамбы не нужны.

Нужны тому, через агрессию

И пешек, кто диктует сны,

Воспетые ничтожествами всеми

Их гимны тлена, оды вечной лени.

13

Их гимны тлена, оды вечной лени

Бездарны безнадежно; их предмет

На протяженье многих поколений

Сгорал, коль скоро наступал рассвет.

«О, нет!» – вопили голоса с задержкой,

Но ничего им изменить уже нельзя.

Если ты паутине липкой, мерзкой

Всю жизнь отдал – гони ферзя.

Купить в этой игре нельзя фигуру,

Нельзя арбитра подкупить в конце,

А кто осмелится такое сделать сдуру, Вниз упадет в своем златом венце –

Ведь те, кто золото пустил по вене,

Перед металлом преклонят колени.

14

Перед металлом преклонят колени,

Себя в холодные оковы закуют

И в час забытого Богоявления

Предстанут вдруг они на Страшный Суд.

Отчаянно погрязли в лицемерье –

Иуды, обесценившие труд.

Монете дифирамбы громко пели –

Забыли про искусство грустных струн.

Павлины в перьях строят Ксанаду,

Ликующий, враждебный и гротескный.

В стена̀х дворцов им не найти звезду –

Ей в залах пышных слишком мало места.

В лепку дворцов у бездны не играйся –

В дороге много слякоти и грязи.

Теперь он здесь, в семье (Есенин).          

Он называет просто их: «Мой Дом».  

Горе тому, кто причинил бы вред им –

Очередной эскиз в его альбом.

Привычка прячет нож в кармане.

Тревога – истинный канцероген.

Тщеславность – ссора утром ранним.

Страх – горе людям дорогим.

Доверие – это прыжок навстречу.

Сажай и поливай цветок!

Взаимопомощь – в танце свечи.

Бетон росток малюсенький пробьет.

Не дли зазря заложенные связи –

В дороге много слякоти и грязи.

1

Теперь он здесь, в семье (Есенин)

Под покрывалом из тепла.

Без книксенов и лже-стеснений,

Горючий элемент котла.

Кипит в нем жизни эликсир,

Смиряя страсть, как чувства – гордость.

Безропотно свой крест нести

Он будет, так как в мире он – гость,

И здесь, согреты под покровом,

Горсткой мерцают огоньки из

Тысячи одной утробы –

Единый светоорганизм.

Волшебным фонарем засветятся потом.

Он называет просто их: «Мой дом».

2

Он называет просто их: «Мой дом»,

И с ними хорошо ему быть рядом –

Лежит здесь истина простая в том,

Что в одиночку он – отдельный атом,

А с ними – больше, чем огромная галактика –

Сложный процент и временная связь.

Страшнее ластика наука ономастика –

Сотрет цивилизацию, смеясь,

И в гневе удалит из светлой памяти.

Нет казни хуже, чем забвенье!

Имен Могилу не достать лопатами,

Там плиты держат Ночи Звенья.

Они лежат в безвестности, при этом

Горе тому, кто причинил бы вред им!

3

Горе тому, кто причинил бы вред им,

И счастье тем, кто присоединился.

Обиды, злоба, недомолвки – бред, дым,

Терпение и легкость – навык ниндзя.

Нельзя защит найти от тихохода.

Стерильно свежестью тепло руки

Всех тех, кому дать счастья – неохота.

И что-то завидно отдать другим.

Каким глаза запеленал таким мещанством?

Где искра обожгла слепцам сердца?

Нет общего у счастьица со счастьем,

Но есть пустодушевная ленца.

Штрихами слегонца пустой апломб –

Очередной эскиз в его альбом.

4

Очередной эскиз в его альбом –

Его отложит, сядет у камина,

Как дрался со свирепым львом,

Он вспомнит, как был в пасти львиной.

В ногах старинная лежит того льва шкура,

А вот из гривы сделан памятный убор,

А вот из сердца храбрости микстура,

И устрашающие когти – вот!

С огромной головой играют дети,

С опаской хвост подергают, резвясь,

Хоть ужасающему взгляду не гореть и

Давно померк закатный отблеск глаз.

Склонятся над тэрахами[1] цыгане –

Это привычка прячет нож в кармане.

5

Привычка прячет нож в кармане –

Цыган одетый ярко, хитрый плут.

Он вас всенепременнейше обманет,

Подсунув куцый омут трупных пут.

Хомут накинет – яркая забава

Под маской нищего, убогого фасада.

А если спросишь, почему так стало,

Ответят издевательски: «так надо» –

Тупое стадо. В самый час тревоги,

Когда нагрянет черный динозавр,

Все яркие друзья уносят ноги,

Оглянешься –  приснился табор.

Кроме чудовища – она – восторг гиен –

Тревога – истинный канцероген.

6

Тревога – истинный канцероген,

Рожденный в зоне брошенный ребенок.

Он слаб физически, легко раним,

Токсичен, подл, потусторонен.

Он стонет – каждый раз в признании

Нуждаются его дурные нравы.

Нытье оставив няней без внимания

Вы будете в своей решенье правы.

Но если вы̀ходить больного доходягу,

То вскоре вы займете его кресло.

Под маской помощи часто хотят у

Вас отнять свободу, дав страх вместо.

Но враг иной есть – равный умиранью –

Тщеславность – ссора утром ранним.

7

Тщеславность – ссора утром ранним.

Местоименье-вор крадет момент,

Он думает, что призван стать Он

Подлинным образом среди замен

Ему – местоименью Первого числа.

Судьба Его определяет мира ход.

Руководящая идея Им проста –

После Него – да хоть потоп!

Потом – неважно, смысл – в Нём.

А без Него – солянка мешанин.

Мы к пропасти слегка таких толкнём –

Один барьер землян мешает Им –

На части режущий противный гимн –

Страх – горе людям дорогим.

8

Страх – горе людям дорогим –

Он пагубен, как возглас бури.

Раскатный, барабанный ритм,

Заклю̀ченный в земной натуре

В миниатюре; созданный решеткой

Всех этих серых, вековечных тюрем,

Безмерный шепот с жесткой щеткой,

С немым отчаяньем в мирском аллюре;

Обман де-факто, правильный де-юре;

На шкуре безобразный шрам;

Солирующий аккорд в ноктюрне;

Писк вкрадчивый по вечерам.

Он подчеркнет написанное речью:

Доверие – это прыжок навстречу.

9

Доверие – это прыжок навстречу,

Сквозь черную дыру полет.

К другому нити стали крепче

В движении наоборот.

И вот, который год идет подсчет

То стрелка вверх взлетит, то упадет,

Но кто с тобой – тот все поймет,

И вступит следом в твой полет,

Пройдет гроза, прольется дождь,

Засветит солнце, пеленой накроет

Рассыпанные семена и горсть

Пыльцы на солнце в ореоле.

И он, не-грешник, не-святой

Сажал и поливал цветок.

10

Сажай и поливай цветок

И лепесток его коснется неба,

А плод и аромат в немой восторг

Любого ввергнут, где б он не был.

Но отделяй зерно от плевел.

Оно – одно, тех – пропасть, тьма.

Из зернышка – могучий стебель,

Из тех же – хлипкая весьма

Тесьма. Уродливая, вьется

И оплетает – хищная лоза.

Став черным, смерч сжирает солнце,

И пылью бьет нас по глазам,

Но есть нам, чем развенчать смерчи –

Взаимопомощь – в танце свечи.

11

Взаимопомощь – в танце свечи.

Их пальцы-искры в танце сплетены

Цепочкой ДНК; рука что вечность

И худший враг болванов ледяных.

Постиг ли смысл танца, братец?

Запомнил ли затейливый узор?

Готов присойдениться смеха ради

Или ты экспонат Мадам Тюссо?

Да? Что ж, ты вступишь в Круг,

Если протянешь ближнему ладонь

И передашь неугасимую искру,

Ну а покамест, тьма с тобой!

Как стену из стекла, как ломик – лед,

Бетон росток малюсенький пробьет.

12

Бетон росток малюсенький пробьет –

Так животворна сила памяти генома,

Что разрывает на куски асфальта гнет.

Как будто выхода и не было иного.

Это не чтение морали – аксиома.

Еще не вера, только наблюдение,

Если росток в стократ сильней бетона,

То не давать расти ему – последнее.

Смотри, играючи как происходит

Этот естественный магический процесс.

Цветы природы будут вечно в моде –

Об этом многие забыли здесь!

Не забывай основу в новоязе!

Не дли зазря заложенные связи!

13

Не дли зазря заложенные связи!

Отбей своих у мерзких колдунов –

Всегда мечты они жестоко истребляли.

Чуть-чуть нам из времен песков дано,

Его использовать обязаны мы мудро,

Не став слугой изменчивой клепсидры:

Вручить песок, как знак, тому, кто

Важен нам, словно полоски – тигру.

Пускай гудят волшебники соломы,

Пускай их черти носят на плечах.

Мы не отступим, ведь мы знаем, кто мы,

И скажем вам про тех, кто нам вещал:

Дыра у них там, в белоснежной рясе!

В дороге много слякоти и грязи!

14

В дороге много слякоти и грязи –

Но ты иди вперед и под ноги смотри.

В кротовьи норы без нужды не лазай

И помоги, коль скоро слышишь крик.

Если собьешься – двигай напрямик.

И помни, что причудливые пяльцы 

Судьба-ткачиха в тайнике хранит –

Чтобы узор сплести надо стараться!

Придумать можно собственный моток,

Указывать плетенье нитям,

Но в нитку превратится кровоток,

Звезда закатится в земном зените.

Глубинный путь он выбрал без сомнений.

Теперь он здесь, в семье (Есенин).

[1] Тэрах – от цыганского - сапог

Взяв в руки настоящие алмазы,

Среди других сверкал в руках алмаз.

Сонм голосов сверхновой эктоплазмы –

Я, он, ты, мы, нам, нас.

На страшной и прокля̀той почве

Ты/он забытый небом был

Потерянною точкой среди прочих.

Но ты/он создан для борьбы!

Они терзаются и ищут

Таких же смелых, как они,

Употребляя трусов в пищу.

Примета им – военный грим.

Он отыскал иголки в сене,

Теперь он здесь, в семье (Есенин).

1

Взять в руки настоящие алмазы,

Нащупать их холодное тепло,

Упасть в слезах восторга наземь,

Почувствовать, как сердце замерло,

Познать простую тайну аксиомы:

Он жил до этого одним мира̀жем,

Впал в кокон иллюзорной комы

И выздоравливал в ритме адажио,

Но даже то напоминало траверсом

По рододендрону вверх по скале.

Возможно, что ему так нравилось –

С вершины падать эти много лет.

И снова у подножия холма-с

с-Среди других сверкал в руках алмаз.

2

Среди других сверкал в руках алмаз

Чьего-то настоящего таланта.

Теперь, с другими, он – девятая волна с

Больших морей пришедшая внезапно.

Они попробуют построить дамбу,

Они попробуют потоки развести,

Они отчаянно хотят ведь нам бы

Указывать всегда, куда идти.

Но час пробьет – сломается плотина,

И кто стоять посмеет перед нами?

Их паутина лжи, как вши, противна –

Она разрушится – скоро грядет цунами.

 Остановить не сможет никто нас – мы –

Сонм голосов сверхновой эктоплазмы.

3

Сонм голосов сверхновой эктоплазмы

Кричит вам: время выбирать

Согласны или не согласны

Вступить в сияющую рать?

Но высеки на сердце ты глубо̀ко,

Если каким-то образом забыл,

Если в дистанции настолько

Ты сильно выбился из своих сил:

Есть сеть волны с каркасом света –

Несется вверх эта волна,

А есть провал у дула пистолета,

И после – гробовая тишина,

Где не спросить уже «который час»

Тебе, ему, мне, вам, им, нас.

4

Я – он – ты – мы – нам. Нас

Пытаются размежевать в частицы,

Но поздно – не постичь наш класс –

По умолчанию шакал слабее львицы,

А человек умнее старого чудовища,

Что выродилось в виде динозавра,

Всего боящегося, кроме прочего,

Того судьи, что пребывает завтра.

Но он здесь был во все тысячелетия,

Смотрел на солнце, молча наблюдал,

Как души опошляются, калечатся,

И как ликует алчный карнавал,

Как этих тварей после корчит

На страшной и прокля̀той почве.

5

На страшной и прокля̀той почве

Живут еще создания небес.

Их голос искренней, чем у людей, и звонче,

Он откликается теплом в тебе.

Они чисты, мечтательны, как дети,

Предав их, совершите грех вы.

Их крылья беззащитны перед этим

Лѐзвием монстроподобной флегмы.

С забвением убийственной прохлады

Совместный благородный люд

Собрать на Вечную Войну пора бы

И вытеснить размноженную тлю.

Пока враг землю злом бомбил,

Ты/он забытый небом был.

6

Ты/он забытый небом был,

Этим необозримым многослоем.

То в серой пелене, то голубым, –

Под ним любой покажется изгоем.

Ты прыгал и взбирался на стремянку?

Рукой тянулся? Камень вверх кидал?

Непримиримо Землю проклинал ту,

Где плод зачал когда-то океан?

Но тщетно? Не приблизился к высотам

Ты ни на шаг, ни на английский дюйм?

Только сильней хотел узнать ты, что там,

Но потерялся средь песчаных дюн?

Казалось, что ты жизнь так и закончишь -

Потерянною точкой среди прочих?

7

Потерянною точкой среди прочих

Себя любой считать горазд.

От обстоятельств – своры гончих

Страдал и он по многу раз.

Ответа сверху ждать – не к спеху.

Он прямо здесь, перед тобой – смотри

В глаза смеющемуся человеку,

Деля все сущее на цифру три.

Эти глаза с тобой, в морщинах,

Они как золото. Хоть неказист

Тот отблеск, взглядом поищи их –

Ведь поезд движет машинист.

Страданий много будь хоть бы,

Но ты/он создан для борьбы!

8

Но ты/он создан для борьбы

С тем, кто нам как бы и не чужд.

Владыки зла всегда рабы

Под маской самых верных дружб

И чувств скрываются, но до поры,

Пока тщеславию ты их угоден.

Коль нет – достанут топоры,

 И стребуют отдать дань моде.

Прочь служек духа нищете! –

В их окруженьи убывают силы.

Они на слух друзья все те, –

На взгляд же – лыбы крокодильи.

Плотью богаты, духом нищи –

Они терзаются и ищут.

9

Они терзаются и ищут,

Превознося свою похожесть.

Для них душа – досадный прыщ на

Идеальной гладкой коже.

Без недостатков и рубцов,

Без шрамов, ссадин и изъяна

Судьба их – полое кольцо,

Мораль их – мертвая поляна,

Прикрыта под плащом свободы –

Лишь дань простому маскараду.

Они – глупцы и колоброды,

А их товарищ – Носферату.

Не выбирает Аноним,

Таких же смелых, как они.

10

Таких же смелых, как они,

Упомянет он вскользь в венках.

Их все равно что хоронить.

О мертвых – славно иль никак.

При смѐрти шепчут свой вопрос,

Но небо грозно промолчит –

С трудом поймут тогда: не про

Их эго звездный ход орбит.

Стряхнуть прочь пыль своего «я» с

Поверхности – вот смелость где есть, –

Не устрашаясь и не гнева-я-сь.

Кто подчиняет – не владеет.

Подкручивает Зверь усищи,

Употребляя трусов в пищу.

11

Употребляют трусов в пищу,

Смеющиеся смельчаки,

Что стоят миллион за тысячу, –

Те, что, как света очаги,

И как костер тепла, горящий

Взгляд, стремительный прыжок,

Луч фонаря в кромешной чаще,

Масштабный нейрогенный шок,

Летящий к цели сюрикен,

Орлиный серп, секущий сор,

Солнечный зайчик налегке

В реке времен с цепью часов.

С одним таким непобедим.

Примета им – военный грим.

12

Примета им – военный грим,

Слегка усталый, гордый вид.

Неотделимый от игры

На лире, царственный Давид –

Прообраз истинного брата

По духу, смеху и свободе.

Очам – восторг, душе – отрада,

А что про вынужденность плоти –

Все знают это – плоть слаба.

Она подводит в нужный час.

Хоть мы щадим ее сперва,

Презреем после, убедясь.

Когда был брошен путник всеми,  

Он отыскал иголки в сене.

13

Он отыскал иголки в сене,

Расплавив сталь, отлил в копье

И замер в вечности мгновенья,

Одевшись в грязное тряпье.

Твое лицо он видел в луже

Твоя весна ясна ему,

И знает он, как сильно нужен,

Подброшенный тебе в тюрьму

Ключ из ключей, кодов и цифр,

Решений, тайной вязи букв.

Когда поймешь ты этот шифр,

То превратится все вокруг в

Лучи, волну, цветы и зелень –

Ты будешь здесь, в семье (Есенин).

14

Теперь он здесь, в семье (Есенин).

Основа ей – из стали стержень.

Кто весел был вчера на сцене,

Сегодня плачет и рассержен.

Подобен склизкому плевку

Массовый вкус чудаковатый.

Хоть горьковат слегка на вкус,

Бетон надежней сладкой ваты.

Друзья забав, веселых песен,

Несчастные из года в год,

Все время радостен и весел

Артист бетонных катакомб!

Не все поймут, что̀ это сразу,

Взяв в руки настоящие алмазы.

В мгновении, в падении, в мечтах

Прозреешь и тогда увидишь чудо.

Услышишь музыку – глаза в слезах.

Вкус к красоте дороже изумруда.

Она –  главврач, она же – отравитель,

Стрела прямехонько в мишень со ста шагов,

Его благословленная обитель.

С ней тянет вверх и с ней легко.

Так глубоко, так точно и так просто

Извне в утробе кокон пробивает

Без бархата, без сахара, без лоска,

Проникновенная, волшебная, немая.

Он посчитал пустыми все прикрасы,

Взяв в руки настоящие алмазы.

1

В мгновении, в падении, в мечтах

Есть красота, что мы запечатляем.

Принадлежа всем нам, она – ничья,

Безликая, не добрая, не злая.

Молниеносно наше совершенство.

Едва созрев, уж опадает лист.

Унынье горькое заместо

Браво или выхода на бис.

Оставь поспешные метанья эти,

Не торопись! Останется в веках

Твой результат падения в предмете

Идеальном – он прочней, чем страх.

Успеешь вечность еще падать с дуба –

Прозреешь –  и тогда увидишь чудо.

2

Прозреешь и тогда увидишь чудо.

Спеша, не разобьешь цветник,

Не заберешься на Мачу-Пикчу ты –

Не свяжется ковра из ярких ниток.

Держи открытым взор: вокруг так много

Скрытых знаков в матовой воде.

Он видел сотню раз единорога,

Хоть говорят, что нет его нигде.

Но кисть людей творит идейно связь

Меж корневых систем эстетики ума,

И вот уж тянется под небо вяз

И ветвь его туман порвет сама.

«Все начинается со слуха» –  он сказал.

Услышишь музыку – глаза в слезах.

3

Услышь же музыку! Глаза в слезах

Твои должны быть от ката̀рсиса,

Чтобы прозреть. Открыт сезам

Для тех, кто регулярно плачется.

Не от трагедий, но от боли той,

Что наслаждением является ѝ болью.

Она, как лучик солнца золотой,

Что режет глаз нам, озарив историю

Любви – то песнь, соединяющий мотив

На миллионы контрапунктов.

Он разный, но всегда един.

И делает враз чистым то, что мутно.

В веках себе найдешь ты друга.

Вкус к красоте дороже изумруда.

4

Вкус к красоте дороже изумруда,

Ведь без него и драгоценность – хлам,

Ведь тетива ее натянута упруго

И полон светлых стрел ее колчан.

О, строгая алмазная царица

Сама избрала свой электорат.

Империи ее он пригодиться

Хочет; он из тех, кто рад

Стать частью королевства без конца,

Но помнит: с красоты нет спроса.

Она превыше матери, отца,

Она же – матерь парадокса.

Ругательством вы только ей польстите,

Она –  главврач, она же – отравитель.

5

Она – главврач, она же – отравитель,

Такой, что морит добровольцев,

И принудительный целитель

В белом. Сияющий, как солнце,

Где лучи его – убийцы-палачи.

Тут хочешь плачь, а хочешь смейся,

Ведь ими же залечишься в ночи –

Эффект у них на душу чудодействен.

Не вздумай уклониться, раз став целью.

Найдет мишени дротик Аполлона.

Судьбою свяжет, словно цепью.

Отправит блудного обратно в лоно.

Надежды нет, что промахнется душегуб

Стрелой прямехонько в мишень со ста шагов.

6

Стрела прямехонько в мишень со ста шагов

Как вспышка, ярко освятит тропу.

А ранее, казалось, каждый год

Что не найти ее во тьме ему.

Во тьму нырял, чтоб воздуха хлебнуть

Совсем немного – редки передышки.

Кто ж предсказать мог, что на путь

К судьбе нырки ведут? Но так ведь вышло.

И все же, ничего не стоили они,

Пока не распахнул он двери.

Тогда и начался палеолит

Эпических его империй.

В таком предстала странном виде

Его благословленная обитель.

7

Его благословленная обитель

Им найдена была в пещере.

Если пройти по светлому хотите

Пути, то помните, что он и чѐрен.

Узор затейливо-разнообразен

И куполов здесь ярок блеск,

Но не вовне – внутри наш праздник,

У стен ж – сверкающий гротеск.

Он мог бы изучать всю жизнь

Письма улыбок и фонтаны слез,

Забыв про шейный свой зажим,

Что красоты он ждал, как пес!

Когда не связан поводком,

С ней тянет вверх и с ней легко.

8

С ней тянет вверх и с ней легко,

Ведь суть ее близка полету.

Раз! – возрожден Иерихон –

Из пепла ставятся ворота.

И кто-то в принца превратиться,

А злой мерзавец – в дурачка.

С ней журавлем поет синица,

Осуществляется мечта,

Танцуют пчелы в паре вальсы.

Не тронь их пальцем! – в мире мало

Кто наслаждается без фальши

Проникновением их жала.

Свой нож воткнет раз девяносто

Так глубоко, так точно и так просто.

9

Так глубоко, так точно и так просто

Меняет тех, кто не укрыт цинизмом,

Но даже тем, кто сыт им вдосталь

Не справиться с подобным механизмом:

Изображение подать не смогут

На лица ложное – хрупок экран.

Это – сопротивленье Богу

От света отвернувшись по утрам.

А если камень взвыл бы громче,

Что не безмолвен он, что больно?

Но так ваяет мастер-зодчий –

Он дарит дух скале безвольной.

Без лишних слов, сентенций и морали

Извне в утробе кокон пробивает.

10

Извне в утробе кокон пробивает

Касание невидимой руки.

Те дураки, которые не знают

О ней, от счастья безнадежно далеки.

Ее шаги легки, обманчивы, как обещания,

А обещания обманчивы вдвойне.

Она тебя не поцелует на прощание,

Ведь поцелуй ее – не поцелуй вполне.

И на волне качаться у нее – не в колыбели,

Объятие ее – туманы грез.

И из поэтов лучшие не смели

Сказать, что обладают ей всерьез.

Богиня формы – это вертихвостка

Без бархата, без сахара, без лоска.

11

Без бархата, без сахара, без лоска

Лозой в асфальте, керном ювелира

До сердца струн и до нейронов мозга –

Повсюду разнесется ее лира.

Без командира, без устава и команды

Снимает снайпера в укрытье наповал.

Она заткнет любых объемов гланды,

Что громко прославляют карнавал.

Но избирательно звучит она и редко

Только в тот миг, когда стихает шум,

Только когда порывом летнем ветра

Овеянный, поймешь, что ты смешон.

Она, хоть слышишь, слов не понимая, –

Проникновенная, волшебная, немая.

12

Проникновенная, волшебная, немая

Магия печальных откровений,

Воспоминанья об исходе мая,

Как поцелуй весны окровененный –

Запечатлен навек в ее губах,

Неуловимых, словно солнца блики,

Всезнающих: как яростно глупа

Природа человека, что манит и

Ее магнит незыблемости камня

Холодностью, прозрачностью кристалла,

Неотвратимой формой умиранья.

Но блеска с холодом поэту мало!

Блестящими казаться все горазды –

Он посчитал пустыми все прикрасы.

13

Он посчитал пустыми все прикрасы,

Все полчища фальшивых мертвецов.

Не стоили ни песен, ни рассказов,

Ни истины в основе его слов.

К живому путь извилист и тернист.

За знание оплата – боль и горе.

Стирает пальцы виртуозный пианист,

Когда симфония исполнена в миноре.

Преодоление эмоций – ключ к успеху.

Но как сдержать их бурю, если убивает

На по̀требу толпе и на потеху

Палач вам душу, коль она живая?

Достиг последней фазы метастазы,

Взяв в руки настоящие алмазы.

14

Взяв в руки настоящие алмазы,

Не согласишься больше на подделки –

Их выкинешь в помойку сразу,

Как разноцветный фантик от конфетки;

Презреешь золотой, дешевый глянец;

Забудешь зависть обладать стеклом;

И что он значил для тебя и для них;

И разговоры вечность не о том.

Но забывать нельзя – это ловушка.

Не вечны князи, вечна только грязь.

От табака вранья это понюшка

Скрывает дымом следственную связь.

Его Богиня – Красота. Навечно так

В мгновении, в падении, в мечтах!

Соло на скрипке перед лютым шквалом –

Белеет в море одинокий парус.

Ты – капитан. Крути штурвалом!

Корабль и море – холст и лакмус.

Без доброго совета, в отчужденьи

Он длил свой путь, засунув боль в мешок,

Но так промозгло становилось каждый день и

Он дальше по нему идти не смог.

Один, без звезд, без четких траекторий,

Но нейтрализовать холодный яд

Помог узор таинственных историй,

Загадки сфинксов и объятия наяд.

Прочь от тщеты унесся, как чиитах[1]**,

В мгновении, в падении, в мечтах.

1

Соло на скрипке перед лютым шквалом –

Сквозь судороги перестановка рук.

Невидимая публика рукоплескала

Ему под гулкий метронома стук.

Испуг, на пальцах – кровь, синяк на шее,

Но музыкант упрямо сжал смычок.

И буря час от ча̀су все страшее,

А перед ней стоит наивный дурачок.

Перебирает набранные строки

Он в поисках заветного крещендо.

Играть, не дрогнув, против Рока в покер!

Поставив все на полублеф зачем-то…

И с музыкой во тьме на па̀ру

Белеет в море одинокий парус.

2

Белеет в море одинокий парус,

Качаясь среди мощных волн:

Рожденье, детство, зрелость, старость –

Прорехи латаны с лихвой.

На ладан среди валов шторма,

Коль дышит лодка, накренясь,

Моряк подумает: «За что нам

Бороться с ним? Порвется снасть!

А может к черту капитана,

Что нас довёл до роковой черты!?».

Не слушай идиота-горлопана,

Запомни: капитан здесь ты.

Он повторял себе как пса̀лом:

Ты – капитан. Крути штурвалом!

3

Ты – капитан. Крути штурвалом!

Право руля! Отдать швартовы!

Неважно, что к твоим сигналам

Они пока что не готовы.

Почетно быть первопроходцем

В пучине звезд над головой

Или когда не шелохнется

В безветрии морской прибой,

И ты спокоен, словно штиль

В объятьях небогоризонта.

Ты все забыл, ты всех простил

 И дремлешь умиротворенно.

Запомнить нужно только малость:

Корабль и море – холст и лакмус.

4

Корабль и море – холст и лакмус,

Картина маслом, штрих рукою –

Его сквозь юность сразу в старость

Ручей времен выводит к морю.

Весь океан – служебная проверка –  

Земли нет спереди и по краям.

Движенье начинается без ветра,

Без ветра завывает ураган,

И без багров корабль на абордаже.

Без выстрела, без шума, без команды,

Без вражеского судна даже,

Но бьют его под бой курантов.

Коль аккуратен, то живешь как тень и

Без доброго совета, в отчужденьи.

5

Без доброго совета, в отчуждении –

Проходит каждый часть дороги так.

У человека на вооружении

Расстроенные струны от гитар.

Ни на одной нельзя сыграть дуэтом –

Минорных гамм не трогает другой,

К тому же, может, этих нот и нет, а Есть предначерта̀нное судьбой.

А есть с собой извечный суд и бой,

И барабаны кораблекрушения,

После которого твой старший духовой

Судомеханик достигнет улучшения.

В дороге плачешь с худа, коль смешон.

Он длил свой путь, засунув боль в мешок.

** **

6

Он длил свой путь, засунув боль в мешок,

Скрипя зубами, сдерживая ярость,

До крови, до кручения кишок,

Пока вся жалость вышла, не осталась.

Сжимал он свой кулак и бил им в стену,

Потом молил о помощи бетон,

Поощрял себя: «еще чуть-чуть, разбей! Ну!».

И заключил, что делает не то.

Он пробовал с претензией, с призывом,

С усмешкой, с уговором, угрожать,

В конце концов поднять готов был вилы

После безрезультатных многолетних жатв.

Кистени нес свои на бой идейный,

Но так промозгло становилось каждый день, и…

7

Но так промозгло становилось каждый день и

Отринулся вдруг сам борьбы характер.

Он продолжал бороться и быть верен,

Но изменил фасон и моду платья,

В которое рядил он так не кстати

Свою надежду, тихую царицу.

Так сократилось время, что летать бы

Он мог – оно не повторится.

Когда внутри пылает огненный торнадо,

Нескоро свежесть заполняет пустошь.

Гнев затмевает разум сплошь и рядом

У даже лучших всех из самых лучших.

Тупик во огне – не путь лесной.

Он дальше по нему идти не смог

8

Он дальше по нему идти не смог,

И все же шел, вернее полз, объятый

Чувством из забытых снов,

Овеянных дыханьем свежей мяты

И чьим-то словом, брошенным безмолвно

Про надежду из расстрелянных обойм;

Исчерпанную раньше; нынче, снова

Так нужную ему. Ему и им обоим –

Голосам внутри него. Проникновенно

Один шептал бессмыслицу из слов:

«Если вдруг стали неприступны стены,

То преврати их в лодку и весло!

Ответить надо на вопрос – а кто ты,

Один, без звезд, без четких траекторий?»

** **

9

Один, без звезд, без четких траекторий

Он менее, чем точка в пустоте.

 А с ними – вечный странник на просторе,

Живет свободно и вне всяких стен.

Объединен со всей Вселенной разом

Союзами бесчисленных сердец

В едином воп-ле-падении-экстазе

Непостижимый надо всем творец.

И ты, потерянная точка, с ним

Синхронизована прямым каналом,

Хоть механизм сей и непостижим,

Мы чувствуем конец в нем и начало.

Он призван не носить в шелках наряд,

Но нейтрализовать холодный яд.

** **

10

Но нейтрализовать холодный яд

И страх, что по̀сле нас не будет ныне,

Поможет не магический обряд,

И не мечты о продолжении, о сыне,

А ласковое слово, что свой оттиск

Оставит на скрижалях доброта,

И глубина мечты, как белый лотос,

Что раскрывается с рассветом неспроста.

И он уверен: в каждом сердце голос

Кричит и шепчет, что любви родник

Куда могущественней всего другого,

Но судорожный ком всю грудь сдавил.

Когда заполонило сердце горе,

Помог узор таинственных историй.

** **

11

Помог узор таинственных историй

Понять часть замысла в миниатюре –

Лишь отголосок то был, детский вздор и

Взгляд сквозь извечную решетку тюрем:

Мы заслужили свободу нашу

В свинцовом воздухе цепей.

Мы положили жизнь на чашу,

Только внутри не оцепенев.

Ее окрасили мы во всем краски

И смастерили из пыли свет,

И стали цепи просто сказкой,

Словно Гипатия и Полисфен.

И в этом сотни тысяч и подряд

Загадки сфинксов и объятия наяд.

** **

12

В загадках сфинксов и объятиях наяд

Звучит симфония волшебного момента.

Как завещал поэт-мудрец, Омар Хаям –

Лови его, как бабочку, мгновенно.

Из череды мгновений строится судьба

Незримым, цельным полотном сюжета.

Он понимает, что туда дойдет тогда,

Как будет должен. Да и он уже там!

И не отступит, если есть огонь.

Как далеко зайдет? Ну что ж, проверим.

Это –  не шахматы, это – апофеоз погонь,

Игра в охоту с диким хищным зверем.

И вот, он в колеснице о стихах

Прочь от тщеты унесся, как чиитах.

13

Прочь от тщеты унесся, как чиитах…

Но…где же зверь, где колесница?!

О нет, это пригрезилось во снах!

Это ему дорога только снится.

Куда пропали сфинксы, где дорога?

Куда идти? Вокруг безмолвный лес.

Есть ли сценарий у дрянного эпилога?

–  Эй, там вдали! Ты здесь?

–  Где свечи? Разжигай костер, на! –  спички.

И положи тот хворост посередке.

Прости его, дров нынче нет в наличии,

Но есть бумага и сухие ветки.

Прогоним тьму мы, пламя предпочтя

В мгновении, в падении, в мечтах.

** **

14

В мгновении, в падении, в мечтах.

Он двигается в священном ужасе,

Но начинает с чистого листа:

Листы исписаны, кажется, уже все,

Но вновь сплетается история: листок

Собратьев стопку постепенно множит,

И он теперь не так уж одинок –

Случайный утренний прохожий.

Гул волн мало-помалу нарастает,

Но предрассветная алмазная роса

Сверкает на соленых скалах.

Боялся долго он, не сознавая сам –

Сыграть не страшно здесь и этим скалам

Соло на скрипке перед лютым шквалом!

[1] Чиитах – от санскр. «chita» - «леопард» - гепард (cheetah – англ.)

Сквозь кокон в бабочку, из праха в прах.

Нельзя нажать на кнопку «СТОП».

Рассечь броню защит-мембран

Поможет бой ударных строф.

Что жизнь? Бесконечный кокон.

Метафора длинною в век.

Слоев-ступенек он проходит много –

Идея-действие-зародыш-человек.

Иные погибают в оболочке.

Иные – сами кокон для других.

Иных и форм у них плоды и почки.

А он сложил об этом длинный стих.

Он заиграл опасным острым жвалом

Соло на скрипке перед лютым шквалом.

1

Сквозь кокон в бабочку, из праха в прах.

Был сделан первый ход: е2 на е4.

Со временем вопрос «кто прав/не прав»

Напомнил поиски песка в пустыне.

Отныне встал другой вопрос: на что

Потратить отведенные мгновения?

Как выбрать правильный ему кашпо

И выполоть сорняк сомнения?

Цветок растет, он пробивает почву,

Он требует свободы и пространства,

Он тянется вперед и днем, и ночью,

Урок преподавая постоянства.

В дороге из забытых снов

Нельзя нажать на кнопку «СТОП».

2

Нельзя нажать на кнопку «СТОП»,

Остановить ямскую тройку.

Наружу выпрыгнуть – пустое.

Лучше отождествиться стоику.

Ведь та повозка о волах

Несется прочь от адских пламеней.

Сгорел в них – серая зола,

Осталась вскользь напоминанием.

Дотла сгореть, не дав тепла –

Судьба бедняги-шелкопряда,

Пробившего порог, едва

Окинув этот мир и взглядом.

Не смог несбывшийся орлан

Рассечь броню защит-мембран.

3

Рассечь броню защит-мембран

Тот только сможет, чистый голосом.

Но он одной ногою там,

В путь дальний с грустной песней тронулся.

Стальной таран, как разобьется,

Сломав ворота, – будет брошен.

Запомнится в веках луч солнца, –

Он вызывает дрожь по коже.

Но эффективней и скромней

Есть тактике такой замена:

Клин с грузиком за пару дней

Сломают кокон из графена.

Если продолжить он готов –

Поможет бой ударных строф.

4

Поможет бой ударных строф –

Три тысячи сто сорок резонансов,

Прозрений и рифмованных острот

Барьеру с грохотом прорваться.

Таков фокстрот – вот шаг за шагом

Сплетается ритмическое кружево.

Цензурным прессом не зажат он –

Рождается бесценная жемчужина.

Хватит ли инструментов для того,

Чтобы порвать абстрактные препоны?

У света праздного, треклятого

Поэт был не единожды не понят.

Есть также смутная тревога,

Что жизнь – бесконечный кокон.

5

Что жизнь? Бесконечный кокон?

Злорадная насмешка? Фарс?

Ведущий чем-то был растроган,

Когда решил, для нас создаст

Мир без прикрас, пронзительно-прекрасный,

Беспрецедентный светлый сон?

Сомнительно, что сделал он напрасно

Вселенных и галактик миллион.

То светит солнце, то мороз свирепо-

Диким ветром обжигает плоть,

То шелковый туман с приветом лета

Нам дарит это влажное тепло.

Прольется дождь, посыплет снег –

Метафора длинною в век.

6

Метафора длинною в век,

Самосплетающая узел нить,

Столетний сон, но наяве,

Умеющий ветвиться и ветвить,

Как дерево, как пламя, как ручей,

Как молния, как трещины и щели,

Как знание учеников-учителей,

Как достижение и постановка цели,

Как ложь, как боль, как преломленье в свете,

Как убеждения, как принципы и тайны,

И как мечты об идеальном лете,

Что режут нас на части постоянно.

Как отражение, как страх и как тревога –

Слоев-ступенек он проходит много.

7

Слоев-ступенек он проходит много,

А некоторые не раз подряд.

Он нежен, но не недотрога,

А целеустремленный шелкопряд.

Сосредоточенно прядет без перерыва,

Обедов, передышек, отпусков,

Под его пальцами он сложится красиво –

Узор из судеб, тайн, имен и слов.

Нет у плетения его конца,

Есть переход на следующую фазу.

Порою молотом, порою слегонца

Уколет или же расплющит сразу.

А время вновь срывается на бег:

Идея-действие-зародыш-человек.

8

Идея-действие-зародыш-человек,

Процесс возобновляется спиралью.

Тот головокружительный эффект

Дает подобие ему, что гениально.

Когда единственное сила – логика,

Мудрец такой, как робот, жуток.

В поэзии не стоит он и нолика.

Нет хуже хмеля, чем рассудок!

Железный, ржавый, старый панцирь!

Не перейти в нем речку вброд.

Не улыбнуться миру в танце –

Мешает тяжесть – серебро.

Таскаясь с ним по солнечной дорожке

Иные погибают в оболочке.

9

Иные погибают в оболочке,

Футляр свой бросить так и не посмев.

Они как сопли в шелковом платочке

Или избрали скорлупою смех.

Но смех не даст свободы смеха сверх.

Смех – тот же страх по малой льготе.

Печальна песнь небесных сфер,

Но кто печален – тот свободен.

И в некотором роде, без иллюзий

Перед соблазнами теперь неуязвим.

Хоть малочисленны такие люди,

Они – подснежники самой весны.

А снег – сарказм. Его стряхнет с руки.

Иные – сами кокон для других.

10

Иные сами – кокон для других,

Лишь шаг в пути к преодоленью,

Порой – на годы, а порой – на миг,

Порой на месяцы: апрель, июнь…

И вот, очередная встреча – нам урок:

Усвоится или забудется?

Щелчок. Взведен курок. В висок

Стрельнет стрелок в забвенье из орудия,

И враг сверкнет горящей пяткой –

Очередная скорлупа расколется.

Так единица сделалась десяткой,

И совершен прыжок с узла в узорицу,

Где тисы и секвойи – так, цветочки.

Иных и форм у них плоды и почки.

11

Иных и форм у них плоды и почки.

Деревья жизни на костре веков

Сгорают, а их тонкие дымочки

Уходят к горизонту прямиком.

Могил подобных нескончаемое поле,

Несбывшихся надежд потерянных.

Забылись мертвецы давно в короне –

На славу воинов зря понадеялись.

Кто с запозданьем спасся из футляра,

А кто разбил намного раньше срока –

Несвоевременность поступка изумляла!

Приплод такой с усмешкой ест сорока.

Кто-то в душе все и без слов постиг,

А он сложил об этом длинный стих.

12

А он сложил об этом длинный стих

И в адекватности своей умерен.

Коль разума потерянного стих

Голос – он не лицемерит.

Ведь разум – следующая скорлупка

К космической звезде внутри.

И он труслив, тщеславен, глуп, как

Старая ханжа. Ханжа – умри!

Огонь в груди, огонь – лесное пламя,

Но сжечь он должен металлический каркас

Жадно-кровавой пасти умиранья,

Что настигает каждого из нас.

И спички искра может стать пожаром!

Он заиграл опасным острым жвалом.

13

Он заиграл опасным острым жвалом,

Нет сил молчать, душа пошла в протест.

Как долго бытие переживал он –

Ответа ждал из отдаленных мест:

Лежит пред нами вечная завеса,

Опутывающая глаз лиана.

В трех сосенках не видно леса.

Под гребнем волн не видно океана.

Он отошел на пять шагов назад,

Тогда открылся горизонт для взгляда;

И набежала страшная гроза,

А следом громовая серенада,

Как аккомпанемент; тогда сыграл он

Соло на скрипке перед лютым шквалом.

14

Соло на скрипке перед лютым шквалом.

Неотвратимая судьба героя –

Быть брошенным степным шакалам,

И сгинуть при голодном вое.

С мягкой улыбкой на челе он,

Презрев судьбу, шепнет: «Пора нам!

Утро мудрей, уж вечереет».

Сорвется страшная мембрана.

Конец. Раз принесен он в жертву,

И ночь ложится темно-серая,

Становится понятно, коль истерта,

Финальное покрытие – материя.

Так с давних пор живет оно в веках:

Сквозь кокон в бабочку, их праха в прах.

Имеют все системы точное начало:

На месте небытья возникло бытиѐ.

Мы – подневольные великой Налу*[1]*** –

По кромке можем лишь скользить-идти.

Кто-то зажег вдруг свет, и он возник –

Нет больше никаких воспоминаний.

Движенье-жизнь началось в тот миг.

Кто так решил – никто не знает.

Полет стремительный во мраке,

Танцующая нить в кромешной тьме.

Таинственные символы и знаки

Есть там, на вековом письме.

Через себя, через тоску и страх,

Сквозь кокон в бабочку, из праха в прах.

1

Имеют все системы точное начало:

Цепочкой жизней через тьму веков

Сияет в каждом лампа Ильича, но

Не все преодолели Рубикон.

Срок дан ему, чтобы размежить веки,

Но способ запечатан тайным грифом.

Его скрывают плотной чащи ветви,

Кричащих в этих строках рифм.

Он спрятан в прошлом, но легенды

Сквозь мрак истории до нас

Оставили далекий свет нам –

Неясный смысловой рассказ.

И в этой блеклой, гиблой чешуе

На месте небытья возникло бытие.

2

На месте небытья возникло бытие,

Что существует миллиарды лет

Ни по какому кодексу, ни по какой статье –

Незаглушимое победное рыле*[2]!

Он знает, высший нравственный закон

На грани жизни, на пороге смерти

Одних нас поднимает высоко,

Других ниспровергает – все в ответе

За капли слез в соленом море мира,

За стены тюрем узников комфорта.

За шарфы из шелков и кашемира –

Удавки для людей «второго сорта».

Вдоль миражей плывем по белому каналу –

Мы – подневольные великой Налу.

3

Мы – подневольные великой Налу –

Основополагающей стихии.

Она подобна исполину-великану,

Что может наказать нас за грехи, а

Может наградить за преданность идее

Рая, возродившегося на земле,

В котором гордо красно знамя рдеет –

Напоминание на много лет о зле.

Зло поражает в сердцевину

Липкими щупальцами яда,

Ломая шею херувима,

Поставленного над монадой.

Сметаемы волной на полпути,

По кромке можем лишь скользить-идти.

4

По кромке можем лишь скользить-идти,

Лавируя среди бесчисленных потоков,

Снизу неистовствующих, и впереди,

Над головою, позади и сбоку;

Ныряя в глубину за мглистым блеском,

Мелькнувшим бликом, сво̀дящим с ума

И падая, когда нахлынет резко

Непредсказуемая, дикая волна;

Держась за тонкую, сверкающую нить

И балансируя на скользком* хее**[3]**,*

Не станем мы себя щадить,

Если дан ход на взлет Психее[4],

Чтобы навечно, чтобы разом, вмиг

Кто-то зажег вдруг свет, и он возник.

5

Кто-то зажег вдруг свет, и он возник –

Таинственный, всевластный незнакомец.

Исчезло слово в словаре его «тупик» –

Любую стену, как тараном, сломит.

Если захочет – остановит время,

Небрежным жестом развернув часы.

И полчища шакалов без трофея

Оскалят зубы, каждый – сучий сын.

Когда ты стал участником Войны,

Приняв судьбы отсутствующее дальше,

Богатства, что завоевал – верни,

Затем шагай своим победным маршем.

Когда заместо сердца белый камень,

Нет больше никаких воспоминаний.

6

Нет больше никаких воспоминаний,

Ведь стряхивая прошлое, как пыль,

Он растворился в солнечной нирване.

С балластом уходило много сил:

Досадные ошибки прошлых лет,

Моменты ядовитых откровений

О прошлом; заключили в склеп,

Вручив ему не ключ, но груз сомнений.

Не нить, но некто третий вывел из

Пыльных, узких лабиринтов памяти,

Когда вся пыль и сажа вывелись,

Смог еле доползти до паперти –

И там же умер, милый брат-двойник.

Движенье-жизнь началось в тот миг.

7

Движенье-жизнь началось в тот миг,

Сопротивленье миру прекратилось.

Кто свое сердце до конца постиг –

Тот не сдается никому на милость.

Кто выпил смертоносный яд мгновения,

Сверкнув при том, как молнией, глазами

И посмеявшись гордо над сомненьем,

О том он слышал предсказанье:

Мятежный дух вознесся в небо

Крылатым призраком Икара,

Держащим пламенную вербу,

Затем стремительно упал он.

Провален гордости экзамен.

Кто так решил? Никто не знает.

8

Кто так решил – никто не знает.

Кто правит бал – следит извне.

Он должен быть все время занят,

Лихой хипеснице-судьбе

Указывая поворот

На чертеже Вселенского сюжета, –

Ведь так случилось, что как крот

Она по-умолчанью слепа.

Но в миг прозревши, длинным пальцем,

Проводит линию к черте –

Младенец-ангел станет старцем

Со скрѝвленном в усмешке рте,

Готовым сгинуть в смертной драке –

Полет стремителен во мраке!

9

Полет стремительный во мраке

Белой цапли в горизонт.

Остался с щупальцами кракен

Камзол рядить на произвол

Среди давно истекшей крови,

Среди давно ушедших дней.

С мечтой и мыслью встанет вровень

И смертоносной западней

Окажется последняя страница.

Следом за ней – еще одна.

Если б он знал, что жизнь снится,

Хотел бы пробудиться ото сна?

Заразностью подобная чуме,

Танцующая нить в кромешной тьме.

10

Танцующая нить в кромешной тьме

Проведена сквозь мутное стекло.

Если ее порвать, разбить посмел,

Не удивляйся, что зрачки сожгло.

Ответы на загадки хитро скрыты,

Затеряны по островам и континентам

В преданиях о войнах и о быте

Словно из крошек был оставлен след нам –

В нем незаметно расположены открытия –

Ключи от запечатанных дверей.

Быть может, ты, а, может быть и я

Заглянем внутрь всех быстрей –

Скрывают шельфы-дюны на Арракис*[5]***

Таинственные символы и знаки.

11

Таинственные символы и знаки

Что исчезают, появляясь вдруг,

Высвечивают стены, аки факел.

Старинный пряник, новомодный кнут –

Все сказано, записано в Архиве –

Каждое слово и любовный жест,

Каждое названное на вершине имя

И каждый крик из отдаленных мест,

Несказанное, жгучее раскаянье,

Тайная зависть, разъедающая злость,

Как кислота, способная заставить

Гореть как души, так и нашу плоть,

Те знаки, что назвать он не посмел,

Есть там – на вековом письме.

12

Есть там, на вековом письме

Все оттиски страстей и интересы,

Фантасмаго̀рии, мечты во сне,

Все внутренние ангелы и бесы.

Последних алчущие братии,

Что свора бешеных собак,

Мечтают оттиск отобрать и

Все знаки начертить не так.

Кнут по хребту железной воли –

Трусливо бросятся они бежать.

Когда выходит с подсознанья воин,

Пройдет он и по лезвию ножа,

В процессе преступая впопыхах

Через себя, через тоску и страх.

13

Через себя, через тоску и страх

Переступая каждый день,

Он в длинных шутовских штанах

Стал им на дудочке дудеть

Мотивы истинны ловца,

Желающего донести

Не для красивого словца –

Для ориентиров на пути.

Никто не знает, что, когда.

Он отдает свой голос сонму –

Единственный великий дар –

Свою никчемную персону,

Чтоб обрести ее, пройдя в веках

Сквозь кокон в бабочку, из праха в прах.

14

Сквозь кокон в бабочку, из праха в прах

Проходит каждый этот путь.

Из колыбели до одра –

Никто не властен развернуть

Дорогу вверх, дорогу вниз,

Дорогу времени-пространства,

Дорогу к, дорогу из,

Нигде надолго не остаться –

Посеять семена аллей –

Вот все, что стоит остановки.

Поднимутся луны белей

И колокольчик станет звонкий.

Чтобы земля плод вновь зачала –

Имеют все системы точное начало.

[1] Налу – от гавайского «Nalu» - волна.

[2] Рыле или рылей – народный струнный инструмент в России.

[3] Хей – доска для серфинга (сущ. образованное от глагола в гавайском выражении «he’e nalu» – кататься на волне, серфить).

[4] Психея, или Психе (от др. -греч. — «душа», «дыхание»)

[5] Арракис (англ. Arrakis, позже Ракис англ. Rakis) — пустынная ключевая планета во вселенной Дюны.