Меня одергивает кто-то: «Убери свое перо, возьми лучше кисть». «Оно не мое, – отвечаю я, – я и есть перо». «Ну а почему тебе не быть кистью? – спрашивает тот. – «Ведь любой умеет рисовать». «Быть кистью, значит не рисовать, – отвечаю я исподлобья. – Быть кистью – значит закрашивать.» Человек потом растворяется в тумане, словно и не было, а я стою и сомневаюсь уже, а перо ли я, может, и правда кисть? Я поднимаю руку повыше – она нагая уже, – дышу сутью своих подмышек, поднимаю высоко подбородок в наслаждении, с облегчением выдыхаю. Какая же я кисть, думаю, если очевидно, что перо. Тут меня в дрожь кидает. Я снова засомневался. Слабый, немощный человек с желанием угодить каким-то людям из неосязаемого тумана. «К черту иди, тварь тупорылая!» – кричу я и вспарываю себе живот гусиным пером. «Что ты можешь знать о перьях? – добавляю. – Засунь в задницу свою кисть и ходи с ней, хвастайся.» Кто-то еще подумает, что кричу о писателях и художниках, когда на самом деле кричу об иных совершенно вещах. Живот уже болит, я прекращаю, вытаскиваю перо, оно в крови все, противное, но спокойствие такое на душе, чувствую воздух, вижу что-то. Музыка играет. Дыхание учащается, руки трястись начинают. «Что это? – думаю. – Хочу еще». Я скидываю остатки одежды, я стою голый посредине берега, ограниченного кустами по бокам, сверху виднеется большущий белый мост, ходят красивые люди, и меня насилуют, мне пять. «1… 2… 3… 4…» Я пощечиной привожу себя в порядок. «Не одевайся. Стой голым», – думаю и вспоминаю, куда положил перо. «Ты же и есть перо», – говорит кто-то, кажется, тот человек, что и раньше приходил. «Точно!» – вскрикиваю и кулаком расшибаю себе череп. Хруст такой. Осколки костей сыплются на тротуарную плитку. Я смотрю на руки – никакой крови, никаких мозгов, нет ничего, что могло бы расстроить. «Я перо», – думаю и иду по улице с разбитой головой, из которой доносится еле уловимое торжество печали и сожаления о днях, по существу и не происходящих. «Перо». Еще момент, и я взлетаю над дорогой, я как бы шагаю, но понарошку. Люди предлагают одежду, тянут меня за рукава, «спускайся» кричат, а я плыву, словно яхта с шампанским, «это моя идея» отвечаю и пальцами так перебираю, как если бы там монетка была, хотя на деле играю на клавишных. «Не надо меня останавливать, – говорю уже по-доброму вяленьким голосом, – Смотрите на это… – тут останавливаюсь и осматриваю всех, кто смотрит, – … как на чудо.» Они вдруг за воротнички хватаются, сжимают их покрепче, будто отобрать кто пытается, «смотреть хорошо, но не являться самим», – по глазам это читаю. «Что ж, смотрите, а я поиграю один», – говорю и штопором взлетаю повыше, туда, где уже нет никого, только души мертвых таких же, кто когда-то оторвался от земли, чтобы раскрыть свою единственную настоящую сущность – желание быть голым, неограниченным ничем и никем, раствориться в процессе, нарушив все правила театра, чтобы забраться туда, где правил еще не придумали, и вряд ли вообще-то придумают, ибо должно быть место, в котором можно быть чистой идеей в ощущении. И я не смотрю уже назад, сколько каких опечаток там произошло, где кто какие ошибки нашел, что можно лучше было пройти или короче, или длиннее, или еще как по третьему. Здесь я буду гол.